Чтение онлайн

На жизнь?

На то, чтобы сказать «нет», зная, что это может стоить чужой крови?

Я не знала ответа.

Я лишь сидела у очага, и смотрела, как гаснут последние языки пламени, будто вместе с ними угасает и моя принадлежность к этому миру.

Рассвет пришёл. Круг зовёт.

Но я остаюсь.

Остаюсь, потому что сейчас иначе не могу.

Остаюсь, потому что между жизнью, которую хотят выжечь из меня, и долгом, который жаждет меня убить, я выбираю себя.

Хотя бы на этот один, проклятый рассвет.

Двое суток не приходит никто.

Ни шагов под окнами, ни голосов, ни даже шороха, который можно было бы принять за приближение. Мир за стенами хижины словно замер — и я вместе с ним.

Я не выходила. Даже на порог. Даже пальцами не касалась земли.

Страх жил теперь во мне постоянно, как вторая кожа — липкий, тягучий, осторожный. Казалось, стоит мне ступить босыми ногами на почву, как лес услышит, как мгновенно протянет щупальца своих корней, нащупает пульс в моих венах, снова прижмётся ко мне, как жадный любовник, и начнёт пить, пить, пить…

Я не могла этого вынести снова.

Сутки пролетели в молчании, что гудело в ушах, словно звон. На вторые началось что-то иное — слабость, будто я забывала, как дышать. Тело ломило, внутри нарастал неясный зуд — как будто под кожей что-то тянулось к корням, к магии, к источнику, но встречало пустоту.

Связь. Она… рвётся.

Не сразу, не в один миг. А медленно, болезненно.

Тонкие, незримые нити, что соединяли меня с лесом, истончаются, хрустят, словно паутина на ветру. И вместе с этим «умираю» я сама — как будто меня становится всё меньше, и я растворяюсь.

Иногда я сижу у окна, пальцы сжаты в кулаки, взгляд впился в щель между досками.

Почему они не пришли?

Что решили ведьмы, когда я не вернулась?

Подумали ли, что меня схватили? Что я погибла? Или хуже — поняли, что я предала?

Это последнее страшило больше всего.

Предательница.

Та, что не вышла в круг.

Та, что не отдала силу, когда лес требовал.

Та, что поставила себя выше других.

А я всего лишь боялась умереть.

Всего лишь хотела остаться живой.

Но ведьмы не прощают таких «всего лишь».

И теперь я одна.

В хижине, где стены стали слишком тесными, воздух — горьким, а одиночество — почти физическим.

Лес тоже молчит.

И от этого — страшнее всего.

Я уже не ждала.

Не всматривалась в окно, не ловила звуки шагов, не затаивала дыхание при каждом скрипе досок. Всё это давно стало бессмысленным. Дни текли медленно, вязко, как мёд, оставленный на солнце. Я растворялась в тишине, в собственном страхе и усталости, и с каждым часом становилась не столько ведьмой, сколько тенью самой себя.

И потому, когда дверь скрипнула, я даже не сразу поверила.

Он вошёл, не громко, не торопливо, но с таким отчаянием в движениях, будто преодолел целый мир, чтобы оказаться здесь.

Арно.

Его взгляд нашёл меня мгновенно — угасающую, сжимающуюся в кресле возле камина, бледную, как пепел. И в тот же миг он оказался рядом, не говоря ни слова, просто… обнял.

Крепко. Резко. По-настоящему.

Так, будто сам боялся, что я исчезну.

Так, будто эта встреча — не просто возвращение, а воскрешение.

Я вдохнула его запах — дым, трава, холодная ночь. Всё сразу всколыхнулось внутри, как буря над озером.

Он наклонился и поцеловал меня — молча, горячо, почти с болью. Не ласково, не мягко, а так, как целуют тех, кого боялись потерять.

Я ответила, дрожа, словно что-то в груди вновь обрело тепло.

— Прости, — выдохнул он, когда нашёл в себе силы оторваться. — Прости, что не мог прийти раньше. Я…

Он резко опустился на колени передо мной и вытащил из-за спины свёрток.

— Я принёс еду. И воду. Там ещё кое-что тёплое… Я… я должен был быть рядом. Сразу.

Я молчала, прижавшись лбом к его щеке, чувствуя, как по щекам текут тёплые капли. То ли слёзы, то ли оттаивающее сердце.

Я не ждала.

Но он пришёл.

И мир — хоть на миг — перестал быть таким одиноким.

Он усадил меня ближе к огню, укрыл плащом, словно даже стены хижины не казались ему достаточной защитой. Сел рядом, плотно, чтобы я чувствовала его плечо, его дыхание, его живое, тёплое присутствие.

— Когда мы тогда… ушли в лес, — начал он медленно, словно подбирая слова, — и не вернулись почти утру, старейшины решили, что на нас напали. Что ведьмы вытащили нас прямо из лагеря, заманили, околдовали…

Он вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Подняли всех. Подключили следопытов, воинов, даже некоторых из старших учеников. Начали прочёсывать территорию, словно ждали удара. Говорят, из чащи пошла странная энергия. Давящая, будто хищник притаился в ветвях. Все стали… напряжёнными. Подозрительными. Будто вот-вот начнётся война.

Я опустила взгляд в огонь, и тихо, почти шёпотом, покачала головой:

— Мы не хотим войны…

Он посмотрел на меня, глаза мягкие, тёплые, тень усмешки скользнула по губам.

— Я знаю, — сказал он, не отводя взгляда. — Ты уж точно не хочешь. Ты ласковая, как котёнок.

Я приподняла бровь, и уголок губ дрогнул в кривой, недоверчивой усмешке.

— Я ведьма.

Он засмеялся — хрипло, искренне — и, не давая мне возможности отстраниться, притянул к себе, прижав к груди.

— Да. Моя грозная ведьма.

И снова поцеловал.

Тепло, глубоко, с привкусом облегчения и чего-то более хрупкого — почти нежности.

Как будто, несмотря на войну, страхи, проклятия и метки, для него сейчас существовало только одно: я в его руках, живая, тёплая, рядом.

Его.

Он не сразу отпустил меня после поцелуя — как будто сам воздух между нами был слишком драгоценным, чтобы разрывать его словами. Его лоб остался прижатым к моему, дыхание тяжёлое, но ровное, и в нём было всё: тревога, нежность, желание и что-то ещё… более глубокое.