Чтение онлайн

Я почти расслабляюсь, но до тех пор, пока не подхожу к ВИП-палате.

Выбрасываю мусор из головы, набираю в легкие воздуха и собираюсь войти, но останавливаюсь вплотную у двери, услышав высокий, пронзительный, с явными нотами истерики голос, который резко ударяет по барабанным перепонкам. — Да как ты можешь?! После всего! — Карина, прекрати. Сейчас не время и не место, — звучит в ответ баритон генерала. В нем даже не гнев, а какая-то смертельная усталость. — У нас с тобой брачный договор. Ты сама знала это, вступая в брак. Я оставлю тебе машину и не трону твой счет в банке несмотря на то, что ты сделала, но требовать большее — это уже наглость.

Так. Значит, жена, но е-мое.

У меня в груди все сжимается в комок. Сердечник с зашкаливающим давлением, а тут — выяснение отношений. Эмоциональная встряска, которая ему сейчас противопоказана больше, чем коньяк, за который я переживала.

Нашли время и место!

Безобразие!

Неужели эта женщина не понимает очевидного?!

Как у нее ума хватило устроить такой адреналиновый коктейль?!

Не раздумываю больше, а резко толкаю дверь и вхожу в палату. Мой профессиональный долг бьет тревогу громче любых личных опасений.

Картина предстает сразу, целиком, как удар по переносице.

Самойлов сидит на кровати, откинувшись на подушки. Лицо бледное, нездорово-серое, одна рука бессознательно прижата к груди.

Перед ним стоит разъяренная молодая женщина.

Лет на двадцать его моложе, не меньше. Она в платье прости господи какой длины, будто собралась не в больницу, а на панель, в дорогих высоких сапогах, так несуразно смотрящихся с бахилами, и с идеальным макияжем.

Лицо у Самойловой красивое, но искаженное злобой и обидой. В руках она держит папку с бумагами.

— Я не уйду, пока ты не подпишешь! — визжит посетительница, тряся этими бумагами перед его носом. — Ты думаешь, я так просто отстану?! Я столько лет на тебя потратила!

Смотрю на нее с удивлением. Если бы мне нужно было добиться подписи от мужа, я бы не вела себя так.

Похоже, у нее другая задумка. Довести моего генерала до цугундера.

Классика. Видала я таких.

Мрачнею.

Этому не бывать!

По крайней мере, не в моем отделении!

Они оба замечают мое присутствие одновременно. Она оборачивается резко, смерив меня взглядом с ног до головы, и он явно радуется моему появлению, а ее губы кривятся в презрительной гримасе.

— А это кто? — бросает стерва, кивая в мою сторону. — Новая сиделка?

Я игнорирую ее взгляд и ее слова, а смотрю на генерала.

В каком месте у него были мозги, когда он делал этой фифе предложение?!

Так, не отвлекаться.

— Вы кто? И что здесь происходит? — гремлю я на всю палату.

— Я его жена! — заявляет стерва, выпячивая грудь. — И мы ведем личный разговор. Уйдите.

«Уйдите»?

Как будто я горничная.

Во мне что-то щелкает.

Усталость?

Бессонные ночи?

Симпатия?

Или раздражение на эту куклу, пришедшую растерзать человека на больничной койке?

— Личный разговор, — повторяю я медленно, делая шаг вперед. Мои каблуки четко стучат по полу. — В палате тяжелого кардиологического пациента, у которого посещения без моего разрешения запрещены?

Она молчит и продолжает смотреть на меня с вызовом.

— Немедленно прекращаете этот цирк и покидаете отделение.

Она фыркает. — Кто вы такая, чтобы мне приказывать? Он мне муж!

— А мне он пациент, за здоровье которого я несу ответственность.

— Он подпишет эти бумаги, и я уйду! — заявляет несносная особа.

— Карина, уходи! — подает голос генерал.

— Не здесь и не сейчас! — выдаю я.

— Он должен!

— Должен? — возмущаюсь я, и в моем голосе появляется уже нескрываемое раздражение. — Единственное, что он должен сейчас — это лежать, дышать кислородом и не думать ни о чем, кроме как о кренделях небесных. А вы, с вашими бумажками и истериками, работаете прямо противоположно этой цели. Так что у вас есть два выхода: либо вы тихо и мирно собираетесь и уходите, либо я вызываю охрану и вас выносят. И потом уже через суд вы будете доказывать свое право на посещение. Выбирайте.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Видимо, с ней так еще никто не разговаривал. Она привыкла, что все дрожат перед ее красотой или деньгами. Но я — не все. И я вижу перед собой не красивую женщину, а источник смертельной опасности для моего пациента.

Она оборачивается к мужу, ища поддержки. — Георгий! Ты слышишь, как со мной разговаривают?!

Он поднимает на нее взгляд. — Уходи. Обсуждай все… с моим адвокатом.

Она видит, что опоры нет, что ее рычаги в виде слез, истерик и шантаж не работают, и на ее лице смешиваются злоба и растерянность. Самойлова резко швыряет папку с бумагами ему на колени и вопит: — Ладно! Но это не конец! И ты пожалеешь, что так со мной обращаешься!

Звезда разворачивается и, громко топая каблуками, вылетает из палаты, хлопнув при этом дверью так, что вздрагивает перегородка.

Тишина, как бальзам на открытую рану, заполняет помещение.

Генерал сидит, опустив голову, глядя на бумаги на своей кровати.

Я медленно подхожу, забираю папку и кладу ее на тумбочку.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я, но уже вижу — губы с синевой, взгляд затуманенный, дыхание чуть с хрипотцой.

Проклятие.

— Ничего, — бросает он, но я вижу, как ему тяжело говорить.

— Давление?

— Не мерил, — бормочет он с раздражением.

— Сейчас померим.

Делаю все на автомате: накладываю манжету, качаю грушу, слушаю. Цифры пугающие. Выше, чем вчера. Пульс — бешеный.

— Сейчас вам сделают укол и поставят капельницу.

Он не сопротивляется, даже не смотрит на меня.

Не знаю, что еще сказать.

Соболезную?

Смешно.

Где были ваши глаза?

Жестко. У него и так состояние "сиди рядом и карауль".

Бывает?

Банально.

Самойлов первый нарушает тишину.

— Ну что, доктор? — спрашивает он, глядя в стену. — Спасете?

Вопрос повисает в воздухе. Знаю — он спрашивает не про болезнь.

Смотрю на мощную спину, на седину у висков, на руки, сжатые в кулаки и понимаю, что вижу не генерала юстиции, а одинокого, преданного, уставшего мужчину, который только что отбил последнюю атаку в затяжной, грязной войне.

Вздыхаю. Этот вздох вырывается сам, из самой глубины, из того места, где хранится все, что я видела за годы работы — боль, страх, подлость, что чувствовала сама, переживая непростой развод.