Чтение онлайн

— Пациентов всегда стараюсь спасти. Это моя работа. А вот людей… — делаю паузу, подбирая слова. — Людей спасти гораздо сложнее. Чаще всего они сами не хотят этого.

Он медленно поворачивает голову. Его стальные глаза встречаются с моими. В них нет сейчас ни гнева, ни претензии, только глубокая, бездонная усталость.

— А я хочу.

Вздрагиваю от его слов и с пугающей ясностью понимаю, что за стенами этой больницы, за пределами диагнозов и больничных режимов, мы с ним — в чем-то очень похожи. Оба в своих крепостях. Оба — под обстрелом. И оба почему-то продолжаем держать оборону.

— Отдыхайте, — говорю я уже мягче. — Я велю никого не пускать.

Генерал кивает, а я выхожу, закрывая за собой дверь без звука.

В коридоре машинально иду по коридору, а в ушах все еще звенит от визга этой куклы, а перед глазами стоит его опустошенное лицо.

«Спасти людей сложнее».

Да, Любаша. Гораздо сложнее. Особенно когда не ясно, от чего именно их нужно спасать и целесообразно ли это.

Сижу в своем кабинете, будто в осажденной крепости.

Сегодня по плану бумаги, бумаги, бумаги.

Их должно хватить, чтобы завалить себя с головой, чтобы не думать о ВИП-пациенте, о его стальных глазах и его просьбе спасти его.

Но бумаги не помогают. Помимо воспоминаний в груди разрастается тревога.

К чему бы это?!

Шуршание ручки. Подпись. Еще одна.

Я пытаюсь вчитаться в результаты анализов, но цифры пляшут перед глазами, сливаясь в абстрактные узоры.

«Нервничаешь, Ковалева, — безжалостно констатирует внутренний голос. — Неужели из-за этого пациента?! Смешно».

В этот момент неожиданно дверь моего кабинета резко распахивается, и ко мне нежданно-негаданно врывается мой бывший муж.

Ковалев останавливается на пороге с перекошенным злобой лицом. Глаза бывшего мутные, осоловевшие. С утра уже успел, сволочь.

— Люба! — гремит он, и его голос, сиплый от сигарет, заполняет все пространство кабинета. — Что ты творишь? Почему поставила меня в игнор?! Ты думаешь, спрячешься тут от меня, в своей конуре?!

— Я тебе сказала забыть сюда дорогу, — произношу ровно, без интонаций. — Уходи. Сейчас же.

— Ага, щас! — он делает шаг внутрь и хлопает дверью. Запах перегара и агрессии достигает моего обоняния. — Не отдашь половину за проданную машину, я тебе…

Вздергиваю подбородок и возмущаюсь:

— Что ты мне?!

— Покажу Кузькину мать. Начальница! — он презрительно произносит последнее слово, словно это оскорбление.

— Как-то тебя раньше не коробило, что я начальница, пока ты… искал себя и сидел на моем иждивении! — тыкаю его носом в действительность, которая ему очень не нравится. — Причем на диване с пивом, а потом, оказывается, и в чужих постелях.

— Это к делу не относится!

— А что относится?! — взрываюсь я, чувствуя, как раздражение переходит в бешенство. Устала я втемяшивать в голову очевидное. — В суде постановили, что половина машины тебе не положена. Она куплена на мои деньги. Если что-то не устраивает — иди в суд, что ты ко мне-то приперся?!

— Мы с тобой и так договоримся.

Закатываю глаза. С ним говорить бесполезно.

— Не договоримся. Уходи. Ты мешаешь мне работать.

— Работать?! — он истерично хохочет и швыряет на пол стопку документов с моего стола. Бумаги разлетаются веером. — Какая еще работа?! Просиживаешь свою необъятную задницу и раздуваешь щеки!

Начинает колотить. Раньше ему нравилась «моя необъятная задница» и бюсту моему безразмерному напевал дифирамбы, а сейчас заговорил.

Негодяй!

Понимая, что одними разговорами он дело не решит, Ковалев начинает надвигаться на меня, и очень скоро меня накрывает его дыхание — горячее и зловонное.

Я вскакиваю со стула и отступаю к стене. Не от страха, а от брезгливости. Руки сами сжимаются в кулаки. Хочется ударить его чем-нибудь тяжелым по этой одутловатой, наглой роже, чтобы если не вывести из строя, то хотя бы встряхнуть мозги. Глядишь, они на место встанут.

Вот только я знаю, что хоть и не Дюймовочка и не трусиха, но со здоровым мужиком не справлюсь. А он в таком состоянии может и в ответ ударить.

В голове мелькает мысль об охране, но я понимаю, что для того, чтобы ее осуществить, мне нужно как минимум добраться до телефона, а он, по закону подлости, лежит в сумке.

— Никто тебе не поможет, — сипит бывший, ухмыляясь, видимо догадавшись, о чем я подумала. — Пока не отдашь деньги, я отсюда не уйду.

В тот момент, когда я думаю, что ситуация тупиковая, дверь снова открывается, и в проеме появляется мой генерал в своей неизменной полосатой пижаме на несколько размеров меньше, потому как его размера не оказалось.

Мысленно прикидываю: Самойлов выше бывшего на полголовы, шире в плечах, и вся его фигура излучает такую концентрацию спокойной, неоспоримой силы, но… Он пациент, и нервничать, и вступать в чужие конфронтации ему противопоказано. Готовлюсь отправить его обратно в палату, надеясь, что он догадается позвать охрану, но он даже не смотрит на меня. Его стальные глаза прикованы к козлу, загнавшему меня в угол.

— Что здесь происходит? — голос у генерала низкий, ровный, без единой эмоции. Но в этой ровности читается просто смертельная опасность.

Ковалев оборачивается, на мгновение теряется. Похоже, он видит не пациента, а человека, чей вид и осанка кричат о силе и власти, не сравнимой с его уличной хамоватостью.

— А тебе что? — пытается держать позу бывший муж, но в его голосе уже проскальзывает неуверенность. — Мы тут с женой разговариваем.

— С бывшей женой, — поправляю я, не отрывая взгляда от генерала.

Самойлов делает шаг внутрь. Дверь тихо закрывается за его спиной. Он подходит вплотную к негодяю, не касаясь его, но вторгаясь в его личное пространство так, что тот инстинктивно отступает.

— Немедленно покиньте помещение, — приказывает генерал, как, наверное, привык общаться с подчиненными.

— С какой стати?! — Ковалев пытается набрать громкости, но выходит только визгливый фальцет. — Я ее муж!

Взгляд моего спасителя — скальпель, который уже мысленно препарирует собеседника, находя все самое слабое и жалкое.

— Доктор Ковалева под моей личной защитой, и если я увижу вас где-либо в радиусе километра от нее, от этой больницы, или просто услышу, что вы беспокоите ее звонками… — он делает паузу, и эта пауза страшнее любых криков. — …то вам потребуется не терапевтическое, а уже травматологическое отделение. Понятно?