Чтение онлайн

— Подписывай, с моих слов записано верно, мною прочитано. Подписал? Иди обратно к дежурному…

Жека как сидел на скамейке возле дежурки, так и отключился, уснув. Ни телефон, то и дело разражающийся звонкой трелью, ни сновавшие по коридору полицейские — ничто не помешало. Проснулся только от того, что его Галям трясет:

— Вставай Жека, хорош спать, нашел место. — И в сторону: — Я же говорил, Игорь Александрович, свой человек, двоих уголовников заземлил и спит с чистой совестью, не чует вины за собой!

Жека разлепил глаза, сфокусировал глаза на спутнике старшего: «Ааа, Карасёв И. А., подполковник…» Поднялся со скамейки и на деревянных со сна ногах заковылял за Галямом в кабинет Карася.

— Следствие ещё не окончено, Николаев, — Карасёв опять своим тяжелым и немигающим взглядом вперился, словно душу вынимая, — но старший сержант за тебя ручается. Да и этих пробили уже, неоднократно судимые, это раньше за таких мразей присесть можно было, радуйся, что военное положение. Свободны…

Жека, не веря, встал и пошел вслед за Галямом, ожидая, что сейчас Карасёв расхохочется и распорядится его в камеру отправить, начав потешаться над его наивностью и доверчивостью. Но широкая спина Галяма внушала уверенность и Жеку начало отпускать с каждым шагом.

— Стоять! — Жека вздрогнул и поник, не оборачиваясь на окрик Карася: — Сайгу забери свою у дежурного, ты с чем на смену выходить собрался, Николаев?

«Две гильзы остались, — расписавшись за сайгу, перед выходом из отдела в Жеке вдруг проснулся хозяйственник, — надо набрать Гришу, чтоб прибрал, если эти, из оперативно-следственной группы не забрали…»

10.

'Маленький Дракоша и друг его Наркоша,

Рвали свои вены ржавою иглой,

Полетели в небо сине, позабывши своё имя,

И тогда случилось с ними, то что было не со мной…

И хотелось им чего-то, наводящего печаль,

То ли пули, то ли водки, то ли в сказочную даль…'

Новолуние

Его отпустили только под утро, когда серое небо за окном начало светлеть. На крыльце отдела Жека вытащил изрядно помятую пачку, выудил последнюю сигарету и с наслаждением закурил, пачку скомкал и отправил в переполненную урну. Домой, голова перегружена событиями со вчерашнего вечера и просто отказывается соображать. В животе заурчало, Жека задрал левый рукав, глянул время на подарке Гриши — девять утра уже, десятый начал тикать. Немудрено, последний раз двенадцать часов назад ел…

А ведь сейчас, только выйди со двора отдела — неплохая кафешка есть, с каким-то названием, то ли «Дастархан», то ли «Алаверды». Перед глазами поплыли хинкали, большая шаверма (обязательно с острым соусом и морковкой по-корейски) и зажаренные до хруста чебуреки, Жека аж слюну сглотнул и ускорил шаг. Но фантазия не унималась, к гастрономическому натюрморту подкидывая соблазнительные картинки запотевших бутылок с пивом, прямо из холодильника, шеренгу разнокалиберных бутылок за спиной бармена, манящих красочными этикетками.

Жека понял, что выпить тоже надо, именно в такой последовательности — накатить и закусить. И к черту экономию, вчерашнюю двадцатку он располовинил, десятку в заначку прибрал, десять косарей с мелочью на кармане, гуляй, рванина, от рубля и выше! Как мама говорила: «деньги карман жгут…» От воспоминаний о маме, наложившихся на всё пережитое — Жекино желание накатить по человечески лишь усилилось. Не в хлам, до зелёных соплей, завтра на дежурство с утра, а чтоб отпустило, уснуть и снов не видеть…

Вместо ожидаемого завтрака — взмахнула крылом птица обломинго. Жека потоптался на стеклянном крошеве у забитого досками (поверх пластиковой евродвери) входа, заглянул в расхлестанное окно-витрину, понимая, что здесь мимо. Заметив его интерес к разгромленной кафешке, стоявший у остановки мужик пролетарской наружности прокомментировал:

— Вот так, сами понавезли нечисть, нянчились с ними, диаспоры-хуяспоры, вот и полыхнуло… А сегодня в новостях указ о запрете хиджабов и этих, как его… Короче, нельзя в мусорных мешках замотанными ходить, спохватились, когда петух жаренный клюнул… Слышал, что в общаге случилось?

— Краем уха, — отозвался Жека, отходя от прекратившей своё существование кафешки, — девчонки там знакомые жили, сейчас не хотят.

— Паки по привычке вечером харамного пойла отведали, пошли задираться с таджиками, не учли изменившейся ситуации, наши приехали и постреляли буйных, остальных всех скопом вывели и пешком на Балашиху погнали, в колонию пока определили… — мужик кинул докуренный бычок рядом с урной, растер его ботинком и продолжил: — Третий день долдонят, что беспорядки локализованы, войска всё под контроль взяли, а ни новостей, ни роликов, что там происходит…

Жека от монолога мужика вспомнил вечернюю сцену, показалось что от рук до сих пор несет порохом (хотя несколько раз мыл и тер в туалете отдела), еле удержался, чтоб не понюхать их прямо тут, на улице. Пропустил, что там мужик продолжает говорить, понял только, что он у него что-то спрашивает. Очнулся, спросил:

— Чо?

— С ними, спрашиваю, чего теперь будет?

— С кем с ними? — Жеке своих проблем хватало, чтоб вникать в то, о чем вещал его случайный собеседник, поэтому совсем потерял нить беседы.

— Так с чурками этими, которых в колонию собирают, — терпеливо объяснил пролетарий. — на родину депортируют или того?

— А я то откуда знаю? — Удивился Жека и оборвал разговор, махнув рукой и зашагав прочь.

А в спину ему неслось:

— Как откуда, с оружием из ментовки вышел и ничего не знаешь… Что за страна, никто ничего не знает, ни за что не отвечает. Тьфу, блядь!

Жека снизил планку и теперь целеустремленно двигался к автовокзалу, тот по пути к дому, а хот-дог или кусок пиццы из морозилки тоже выглядел достаточно привлекательно, особенно если с пивом. В зале ожидания раньше была какая-то точка общепита и два холодильника, один с газировкой и соками, второй с пивом, которые сейчас — манили его, как маяки.

Закрытая дверь автовокзала с распечатанным на принтере объявлением, уместившимся на листе формата А4, с надписью «Закрыто на период действия военного положения» — не удивила. Особенно после разгромленного кафе, тут хоть просто закрыто…

«Что имеем, не храним, потерявши — плачем» — Жека с тоской вспоминал закрытую несколько лет назад «наливайку» недалеко от дома. Не то чтоб он был её постоянным завсегдатаем, упаси боже, но несколько раз забегал, особенно во времена беззаботной молодости. Сейчас сто грамм и крабовая палочка, или даже бутерброд с куском черного хлеба и одинокой тощей шпротиной — казались символом окончательно сгинувшего мира, где всё было просто, понятно и никакой войны. Почти как у Бродского, с его «Концом прекрасной эпохи…»