Чтение онлайн

Скачу, а мысли бушуют в голове: «Как мог Бабиев, генерал, начальник дивизии, позволить такой произвол в одном из своих полков — через голову командира полка извлечь всех офицеров, вахмистров и взводных урядников для личного удовольствия и утехи, да еще при тревожной походной обстановке? К тому же тот Бабиев, который очень тонко знает всю воинскую субординацию, любит ее и проявляет всегда сам во всяких и любых случаях! Да еще со мной, с его «младшим братом», самим им названным?» Этот случай был совершенно ненормален и недопустим в воинской части.

За селом на юг, в версте расстояния — длинной линией сидел на траве весь командный состав моего полка, т. е. свыше двадцати офицеров, семи вахмистров и около тридцати взводных урядников, считая и пулеметную команду; всего свыше 50 человек. В стороне держат лошадей в поводу вестовые офицеров, вахмистров и взводных урядников — еще около 50 казаков.-Итого, из полка извлечено до одной сотни боевых шашек. Рядом стоят подвода и тачанка. Бабиев сидит не на земле, а на каком-то стуле. Он, как всегда, без своих штабных офицеров.

Скачу и думаю, — как же ему доложить, представиться? И что будут чувствовать мои офицеры, главным образом, храбрые командиры сотен, когда я сойду с седла? Все они люди умные, но как офицеры военного времени — тонкостей военной этики не совсем понимают. Как-то, еще в селе Киевском, они попросили меня рассказать, объяснить им — как в мирное время жили офицеры? Какие были их права, взаимоотношения и прочее. Многое я рассказал тогда им.

Но одного рассказа мало, если нет настоящего образования и того воинского воспитания, которые даются в военных училищах мирного времени.

Одно можно точно сказать, что — кадровые офицеры подобного шага не сделали бы, считая его совершенно недопустимым без ведома и через голову своего командира полка. Здесь же, в полку, не было и одного кадрового офицера.

Воинский устав внутренней службы говорит, что «все воинские чины, в присутствии старшего начальника — не командуют и не отдают честь при приближении своего непосредственного начальника, если он младший в чине присутствующего». Но, когда я подскакал к биваку, — все они встали на ноги и взяли руки под козырек. Бабиев сидел ко мне боком, чуть склонившись вперед. Он был грустен и не посмотрел на меня. Против него, на бурке с напитками и явствами, сидела молоденькая сестра милосердия, которую я вижу впервые.

Глянув строго на всех своих подчиненных, подхожу к Бабиеву, взял под козырек и представляюсь-докладываю, стараясь ясно и точно выразить ему свою мысль, не задевая ни его личную гордость, ни его начальственное надо мной положение:

— Ваше превосходительство... не опасно ли, что Вы обезоружили весь Корниловский полк, пригласив сюда всех офицеров, вахмистров и взводных урядников?

— Я за все отвечаю, — спокойно говорит он, оставаясь сидеть. Этим он показал мне, что ведет со мной частную беседу, не больше. И добавляет уже совсем по-дружески: — Вон видишь?.. Прибыл из Святого Креста бочоночек вина... вот я и хочу распить его с корниловцами за молодецкую атаку под Кормовым. А теперь, Джембулат, садись рядом с сестрой милосердия. А то она почему-то очень грустная.

Все это было сказано им так просто, что мне нечем было и реагировать. Да и бесплодно. Кроме того, он просит меня рассадить офицеров вперемежку с урядниками. Это — для большего единения и неофициальности веселия. И так как все это было сидя на бурках, и офицеры отлично знали сво-

их молодецких урядников, да и большинство из них сами стали офицерами из урядников — то это нисколько не нарушало прочно создавшегося взаимоотношения в полку офицеров с казаками.

Я отлично знал и понимал, что Бабиев, вне Корниловского полка, не мог найти полного духовного удовлетворения своей широкой мятущейся душе. Здесь, в кутеже, он мог позволить многие вольности, чего он не мог сделать в других полках, как и мог откровенничать в разговорах, словно в родной семье. К тому же здесь он мог петь песни и танцевать лезгинку, чего в другом полку было бы почти недопустимо.

Веселие было хотя и не так веселым, но непринужденным. Бабиев почему-то грустен, но хотел забыться в песнях. Потом он вспомнил «о скачках» в Дивном. Я считал этот вопрос забытым, но его не забыл он. Бабиев хочет скакать, хоть завтра, но обязательно «на пари».

— На какое? — спрашиваю, шутя, его.

— Я отдам тебе своего Калмыка, если он придет вторым... но от тебя ничего не требую, — сказал он, так как и не представляет, что моя кобылица опередит его коня. Не придавая всему этому никакого значения, считая все это шуткой — мы весело заключили пари скакать завтра же...

Бабиев входит в азарт веселья, чего раньше я в нем не видел. Его «волнует близостью» сестра милосердия... Она краснеет и не знает, как реагировать своему высокому начальнику? А когда Бабиев понесся в лезгинке, она быстро говорит, прося дать ей казаков, чтобы они сопроводили ее в штаб дивизии на тачанке, стоявшей здесь.

Я знаю, что этого сделать «открыто» совершенно невозможно. Я еще знаю, что совершенно невозможно «кому бы то ни было» прекратить и это веселье, если только его не захочет прекратить сам Бабиев. Уже вечерело. Наступала темнота. Вообще — надо было кончать этот байрам. И когда Бабиев бросился вновь в лезгинку, мои казаки подали тачанку, сестра быстро вскочила в нее, но... Бабиев, увидев это, как и понял, что все делалось по моему приказанию. Резко, приказом, остановил моих казаков с тачанкой, потребовал своего коня, вскочил в седло и с немногими ординардамп сопровождал сестру в свой штаб дивизии. Мы же, все оставшиеся, немедленно двинулись к себе в полк. Все это, вместе взятое, оставило очень нехороший осадок в душе.

Утром следующего дня ко мне прибыл из штаба дивизии хорунжий Ишутин и предупредил, что он получил от генерала Бабиева приказание «расставить на выгоне «вехи» на две версты по дистанции, так как у него будут скачки со мной».

Ишутин наш старый корниловец. Он начальник саперной команды штаба дивизии и обер-офицер для поручений у генерала Бабиева. Со мной он очень откровенен. Хотя мы посмеялись с ним над затеей Бабиева, но в душе это меня возмутило: как может так поступать начальник дивизии в боевом походе?

Но вызов я решил принять. Скакать же не пришлось. Неожиданно получено было распоряжение генерала Улагая — дивизии выступить немедленно в село Ремонтное, что в 35 верстах севернее нас.

Казак Курочкин. Случай с калмыками

Полки выступили. Кругом простиралась широкая ровная степь. Полки шли «вольно», не соблюдая между собой особых дистанций. Свернув с дороги и построив полк в линию взводных колонн, вызвав всех офицеров к себе, — позволил казакам идти «вольно», курить и мурлыкать песни, кто хочет. Я чувствовал, что на душе у всех было хорошо, легко и приятно. После каждого боя полк еще более крепчал своей полковой спайкой. И горделивое достоинство заполняло, казалось, душу всех чинов полка. И даже то, что генерал Бабиев навесил черный конский хвост на свой флаг штаба дивизии, т. е. перенял его от нашего полка, говорило о том, что это наше нововведение — оригинально и интересно.

Бабиев хотел сшить для себя флаг «георгиевского полотна», как имеющий орден Святого Георгия, но начальник штаба внушил ему, что этого права он не имеет.

«А почему георгиевский флаг имел генерал Юденич?» — попечаловался он мне по-дружески еще в Дивном, ругая начальника своего штаба. Я не стал говорить ему, что — «он не есть Юденич».

В Сарыкамыше я видел, как над зданием командующего Кавказской армией, где жил генерал от инфантерии Юденич, развевался большого размера флаг цвета георгиевской ленты. Его, конечно, видел и сотник Коля Бабиев и теперь, став генералом, — хотел иметь и себе такой же...