Чтение онлайн

Стоя у выхода на перрон я внимательно смотрел на пассажиров, приехавших на нужном мне поезде. Но ни так, ни в сумраке не замечал Иного.

Мимо меня прошла молодая стройная девушка в расстегнутой куртке, надетой на блузку с глубоким разрезом впереди, затянутым длинным шнурком. Еще на ней были обтягивающие штаны и невысокие сапоги. Все было подобрано в тон и вместе составляло очень приятный ансамбль, что говорило о хорошем вкусе незнакомки. Одежда не была новой, с иголочки. Было заметно, что в ней много путешествовали, и ночевать приходилось не только в пятизвездочных отелях, но, и даже чаще всего, на куче лапника, укрываясь плащом, которого, кстати, при ней не было. У нее вообще не было вещей, чем она выделялась среди приехавших, тащивших мешки, рюкзаки, чемоданы, и кативших за собой сумки и чемоданы на колесиках.

Но она выделялась еще двумя незначительными деталями.

Во-первых, в отличие от всех остальных, у нее на боку висела шпага, на оголовке эфеса которой горел крупный рубин. На правом бедре покачивался парный шпаге кинжал. Его рукоять тоже украшал рубин, только поменьше размером.

Во-вторых, она шла, немного повернув голову вправо, изредка беззвучно шевеля губами, как будто рядом с ней шел невидимый собеседник, с которым они вели неспешную беседу. На всякий случай я посмотрел сквозь все доступные мне уровни сумрака. Она не была Иной. И никакого спутника рядом с ней не было.

Я пожал плечами — мало ли у кого какие странности — и продолжил всматриваться в прибывших пассажиров.

На перроне уже практически никого не осталось, когда он наконец вышел из дальнего вагона и медленно побрел по направлению ко мне. Когда он приблизился, я сразу понял, на чем основана уверенность Гесера, что я его узнаю. Можно было даже не смотреть сквозь сумрак.

Это был массивный пожилой мужчина с бульдожьим лицом, густо заросшим щетиной. На мужчине был распахнутый ватник, несвежая светлая в крупную красную клетку рубашка из грубой ткани, засаленные мятые штаны неопределенного цвета, с ярко выделяющимися на них золотыми генеральскими лампасами. В одной руке он держал облезлый треух и полиэтиленовый пакет-маечку, набитый яблоками, огурцами, помидорами, кусками хлеба, колбасы и сыра. С одного бока даже выпирала консервная банка, судя по этикетке, килек в томатном соусе. Все это было перемешано с мятыми бумажными деньгами и металлическими монетами. На этом же плече висела на ремне гармошка. В другой руке он сжимал резко контрастирующую с его видом высокую металлическую кружку с налитой почти до краев темной жидкостью.

На всякий случай я посмотрел его ауру. Да это был Иной. И не просто Иной, а, как выразился мой шеф, «иной Иной». Его аура была похожа на несколько разноцветных, пульсирующих колючих звезд-ежиков, вращающихся вокруг друг друга.

Посмотрев на него сквозь сумрак, я поразился еще больше. В сумраке он выглядел как множество темных маленьких шариков, соединенных с помощью колечек в абсолютно непрозрачное объемное тело, скрученное сразу по трем осям, как хозяйки выжимают белье при стирке. Такого я никогда не встречал и даже не представлял, что такие существа — у меня не поворачивался язык назвать его человеком, возможны.

— Во, — сказал он, подходя ко мне и поднимая в руке пакет, чтобы я мог им полюбоваться, — заработал. Гонорар. Материальное выражение благодарности потрясенных слушателей. Есть еще пиво в пороховницах! — Он оглушительно захохотал. — Всю дорогу песни пел, услаждая слух путешественников. — Он хитро подмигнул и усмехнулся. — Яблочка хочешь?

Я молча покачал головой.

— Во. И у меня к ним идиосинкразия. — Он бросил пакет в урну. Приподняв двумя пальцами треух, он посмотрел на него. — Во, шапка безопасности. Чтоб безопасно, когда об дерево головушкой да с разбегу. Возьмешь?

Я снова отрицательно покачал головой. Он бросил треух в урну и стянул с плеча гармонь. Держа ее на весу, спросил:

— Может гармонию возьмешь? Эх, ты. Жить надо в гармонии, а ты, небось, в доме живешь.

Он аккуратно поставил гармошку около урны и стянул засаленный и местами прожженный ватник.

— Ну, лапсердак со свого плеча даже не предлагаю. Ты в нем заблудишься.

Небрежно бросив ватник на гармошку, он представился:

— Мозес. Альберт Мозес. Сумасшедший мультимиллионер, путешествующий где вздумается. — Он отхлебнул из кружки и снова подмигнул мне. — Будем считать, что ты представился и поинтересовался моим путешествием. Веди, Сусанин.

Мы вышли на привокзальную площадь. Я подумал и, послав минимально необходимое воздействие, махнул рукой. К нам подкатила патрульная машина. Сидевший рядом с водителем сержант приоткрыл дверь и хмуро сказал:

— Что так долго? Мы уж думали, вы не придете. Садитесь, — кивнул он на заднее сиденье.

Я открыл заднюю дверцу, пропустил Мозеса и сел, захлопнув дверцу. Водитель, включив сирену и мигалку, рванул с места, вклиниваясь в поток машин. Он уже знал, куда ехать.

Да, способности Иного дают много. Но и требуют немало. И я не знаю, что бы я выбрал — остаться Иным и тащить на себе все увеличивающийся груз, давящий на совесть, или стать обычным человеком, потерять способности и забыть, что когда-то был Иным. Темным в этом отношении проще. Их не заботят моральные императивы. Точнее, заботят, но не так. И не те.

Машина нас быстро домчала до офиса Дозора. Попрощавшись, мы вылезли из машины, и она, рявкнув сиреной, рванула в обратную сторону, торопясь на вокзал.

На входе нас встречал сам Гесер. Бросив охране: «Пропустить», — а мне: «Свободен. Иди отдыхать, у тебя сегодня дежурство», — он увлек Мозеса за собой, и они быстро скрылись из виду.

Я посмотрел на часы. Светка скоро закончит учиться. Я решил подождать ее, чтобы вместе поехать домой. А то мне сегодня на патрулирование, а у нее завтра с утра полевые занятия. Так что до завтрашнего вечера не увидимся. Я поднялся на третий этаж и сел на подоконник. Прислонившись к раме плечом, я уткнулся лбом в стекло и стал смотреть на улицу.

Получается, я вспомнил последние листы папки, что мир сложнее наших механистических представлений, которые нам вдалбливают в голову в школе, раскладывая его по полочкам разных предметов и дисциплин, которые мы даже не учим, а проходим. Слово-то какое точное — проходим. Прошли мимо и забыли. Главное, не знать, а получить отметку в журнале.

И мы ее получаем. И даже не думаем о том, что мир-то един и пронизан мириадами взаимосвязей. И все зависит от всего. Я помою после ужина посуду, а где-то в чащобе на Памире сдохнет медведь. И никто мне ничего не предъявит. Нет у них доказательств моей преступной деятельности.

И, что самое интересное, я, как и каждый, живу сразу в двух мирах — во внешнем и внутреннем. Точнее, живу-то я только во внутреннем. А во внешнем — существую.

Это очень тонкая разница. Внутренний мир мне понятен, во внутреннем мире есть четкие законы и правила. В нем я обдумываю свои поступки и поведение, которое уж потом реализую во внешнем. В нем я строю и разрушаю миры фантазий, взращиваю манящие мечты и лелею хрупкие надежды. В нем я царь, и Бог, и воинский начальник. Что хочу, то и творю. А потом, если не понравилось, перетвариваю взад. И творю по новой.

А внешний мир — подобен истинному, внутреннему. Но не вполне. А я веду себя во внешнем мире так же, как во внутреннем. По крайней мере, пытаюсь. И уж точно всегда что-то делаю, исходя не из забот внешнего мира, а из забот и нужд мира внутреннего. А раз внешний и внутренний миры не совпадают, то я тем самым и вношу во внешний мир ту самую недетерминированную компоненту. Потому что внешний мир не знает, что у меня в голове, и с опасливым ожиданием, а то и с ужасом ждет, что же я выкину в следующий момент. Вот и получает нежданчик. И Мир ветвится, расщепляется и порождает новые Реальности. Предоставляя мне право выбора — выбрать краковскую, или все-таки взяться за докторскую.