Чтение онлайн

— Вот так, — говорю, — а то попробуй потащи тебя.

Он усмехается и с набитым ртом спрашивает:

— А ты?

— Не хочу.

— Это же твоя курица.

— Она такая же моя, как и твоя, — говорю.

— Нет, — кусает. — Ее купили для тебя, а я съем.

— Пока не хочу есть, — говорю, — а захочу — купим. Деньги есть, — проверил в кармане, — ешь. — А я после конфеты мясо не хочу, — повторяю.

Дядя Эдик спустился к воде, моет жирные руки, еще жует:

— Когда я не хочу думать, что будет потом, я пью водку.

— Это твое дело, — говорю. — Я же тебе не запрещаю!

— Да ты и не можешь мне запретить, — возвращается; остатки еды положил в чемодан и закрыл его.

— Никто не может никому запретить, — объявляю. — И мне — ехать туда и обратно!

— Да, — говорит. — Ты это понимаешь, а они этого никак не могут понять.

— Они просто думают о себе, — говорю. — Они слишком много думают о себе, даже когда думают обо мне, и ты — тоже; все вы — все равно думаете о себе. Куда ты? — удивляюсь.

Дядя Эдик с чемоданом спускается к воде, плещет ею на засохшие круги от бутылки, трет пальцами, и вода скатывается с кожи крупными каплями на камни у берега. Потом поднимается и смотрит на часы, а вымытый бок чемодана блестит на солнце, как стеклянный.

Переходим по мосту через реку. У перил нагнулся рыбак с удочкой. Дядя Эдик останавливается.

— Дай мне половить, — попросил.

— Пошли. — Я тяну его.

— Нет, Павлик, я хочу угостить тебя рыбой, — говорит заплетающимся языком. — Дай удочку, — продолжает.

— Пошли, — я говорю и сам иду — надеюсь, что дядя Эдик пойдет за мной, — иду по мосту один, но шагов сзади не слышу и, когда перешел на другую сторону речки, оглянулся: дядя все еще разговаривает с рыбаком — о чем, конечно, не разобрать; тогда я заорал: — Скорее! — и себе: — Как ты мне такой надоел!

А он выхватил у рыбака удочку, переломал ее на колене и швырнул в воду. Я отвернулся, чтобы не видеть, как его сейчас сбросят с моста, и заплакал. Сквозь слезы вижу: идет навстречу мама под ручку с каким-то дядей, но я почувствовал, что и этот дядя — не тот, за которого она собирается замуж. Тут я услышал сзади шаги дяди Эдика и перестал плакать, а мама выдернула свою руку и что-то сказала этому человеку — он повернулся и стал переходить через дорогу на другую сторону. Мама подбежала ко мне.

— Почему ты не уехал к бабушке? — удивилась. И тут же: — Ладно! — И другим голосом спросила у подошедшего дяди Эдика: — Что случилось, почему Павлик плачет?

Дядя не стал отвечать — засмеялся, обнял ее и стал целовать, а я отвернулся к мосту, но рыбака не увидел и решил, что тот спрыгнул за удочкой.

— Почему… плачет!.. — опять повторила мама, уклоняясь от поцелуев, но все же не отталкивая дядю Эдика, и получалось, будто она подставляла под его губы то одну, то другую щеку. — Довольно, — сказала она хмурясь, заметив, что я смотрю неотрывно на нее. — Хватит! — и повела плечом так, что дядя чуть не упал.

Тем не менее дядя Эдик был очень доволен собой и не заметил, как она его оттолкнула.

— Старик, — обратился он ко мне в самом что ни есть наилучшем настроении. — Давай эту бабу сводим в кабак. Тут рядом есть один… — продолжал дядя Эдик, подмигивая мне. — На втором этаже, если найдутся места, очень хорошо будет, — сказал. — А в такое время места должны быть…

Через несколько минут мы сидели втроем за одним из столиков на плоской крыше какого-то сарая, может быть, даже гаража, скорее всего — бывшей столовой или пивной, но теперь это заведение называлось рестораном, внизу играла музыка; конечно, тут произведен был ремонт, но все равно чувствовалось, что здесь было раньше, и пахло собаками.

Дядя Эдик взял в руки меню, полистал его и передал мне.

— Тебе интересно будет в нем разобраться, — сказал, не сводя глаз с моей мамы.

Дядя хотел что-то ей сказать, но, видимо, не находил слов и молчал, только смотрел на нее восторженно, и она не вынесла его взгляда, пауза слишком затянулась, официант не подходил, и мама сказала вроде бы обычные слова: хорошая погода, но, действительно, погода — хорошая, и лучше слов не найти, когда требуется что-то сказать.

Я держал в руках меню, отпечатанное на глянцевой толстой бумаге, и, когда переворачивал страницу — на солнце она сверкала, так что больно было глазам.

Мама заметила, что можно пересесть за другой столик под зонт, но дядя решил:

— Не будем д-д-д-дергаться, — начал заикаться, но справился с собой и продолжил, глядя на маму, а потом в небо: — Да, сегодня день… — едва выговорил: — Великолепный! — Но все же выговорил и еще раз повторил без запинки.

Тут подошла официантка, я передал дяде меню, но он не стал в него смотреть, а спросил у мамы:

— Будешь вино или водку?

— Вино.

— Какое? — начала выяснять официантка.

— У вас есть бужоле? — спросила мама.

— Нет.

— А бордо?

— Извините.

— Зина! — посмотрел на маму с укоризной дядя и тут же — официантке: — Принесите ей стакан — чего есть, что-нибудь подешевле, мне сто пятьдесят грамм водки, а ему, — показал на меня, — тоже чего-нибудь…

Официантка повернулась ко мне:

— Что будете пить?

Первый раз в жизни ко мне так обратились — на «вы», именно в этот день, действительно, день был не из обыкновенных, это чувствовалось во всем, даже в этом, и я ответил:

— Водку.

Официантка будто не услышала.

— Чай, кофе, сок, минеральную воду? — перечисляет.

— В таком случае — ничего, — отвечаю.

Официантка пометила у себя в блокноте и еще спросила:

— Какие закуски?

— Павел, — сказал дядя, — ты выбрал? — и опять швырнул глянцевую бумагу.

Все смотрели на меня; долго не думая, я ткнул пальцем и прочитал.

— Что? — удивилась официантка, а мама засмеялась.

Я повторил. Мама засмеялась громче, и люди, которые только что поднялись на крышу, мужчина и женщина, не зная причины, тоже нехотя улыбнулись; лишь дядя Эдик нахмурил брови, а я готов был расплакаться.

— Виноград с селедкой? — переспросила официантка.

— Что? — удивился я и наконец понял. — Нет, — прошептал, — не виноград, а винегрет.

— Что еще?

Я молчал. С меня было достаточно. Дядя Эдик сказал хрипло:

— А на закуску, — наморщил лоб, — на двоих нас, — показал на маму, — на двоих плавленый сырок.