Чтение онлайн

Не входя в подробное обсуждение этого письма, я писал генералу 11 мая:

«…Я узнал из Берлина, что при дворе меня считают бонапартистом. Это несправедливо. В 1850 г. наши противники обвиняли меня в предательской привязанности к Австрии и нас называли берлинскими венцами [158] , после решили, что мы пахнем юфтью, и нас окрестили казаками с Шпрее. В то время на вопрос, за русских ли я или за западные государства, я всегда отвечал, что стою за Пруссию и считаю идеалом в области внешней политики отсутствие предрассудков, образ действий, свободный от симпатий или антипатий к иностранным государствам и их правителям. Что касается заграницы, то я всю жизнь симпатизировал одной лишь Англии и ее жителям, да и теперь еще возможно не лишился этого чувства, но им-то не нужно, чтобы мы их любили. Лично я получу одинаковое удовлетворение, против кого бы наши армии ни двинулись – против французов, русских, англичан или австрийцев. Это не имеет значения, только бы мне доказали, что это необходимо в интересах здравой и хорошо просчитанной прусской политики. Но в мирное время навлекать на себя неудовольствие или поддерживать таковое – это нелепо, это подрыв собственных сил, если с этим не связана никакая практическая политическая цель. Я считаю нелепым рисковать свободой своих будущих решений и союзов ради смутных симпатий, не встречающих взаимности, и идти на такие уступки, каких Австрия ожидает от нас сейчас в отношении Раштатта [159] , только по доброте души и из жажды одобрения. Если ожидать эквивалента за такую услугу сейчас нельзя, то нам следует от нее воздержаться. Возможность использовать ее в качестве объекта соглашения представится, возможно, в будущем. Представления о пользе для Германского союза не могут быть единственной руководящей линией прусской политики, так как самым полезным для Союза было бы, очевидно, подчинение всех немецких правительств Австрии в военном, политическом и торговом отношениях внутри Таможенного союза. Под единым руководством Германский союз мог бы добиться гораздо большего как в военное, так и в мирное время, и в случае войны мог бы быть поистине устойчивым…»

Герлах отвечал мне 21 мая:

«Получив ваше письмо от 11-го числа, я подумал, что это ответ на мою попытку возражения против вашего подробного письма от 2-го числа. Я находился в напряженном состоянии, ведь мне очень тяжело расходиться с вами во взглядах, и я надеялся, что нам удастся договориться. Однако ваши оправдания в ответ на упрек в бонапартизме обнаруживают, что мы еще далеки друг от друга… Я так же твердо знаю, что вы не бонапартист, как и то, что большинство государственных деятелей не только у нас, но и в других странах на самом деле бонапартисты, как, например, Пальмерстон, Бах, Буоль и другие; знаю также a priori, что вам, наверно, попадалось немало экземпляров этой породы во Франкфурте и в Германии, чуть было не сказал – в Рейнском союзе. Уже ваше отношение к оппозиции в последнем ландтаге снимает с вас всякое подозрение в бонапартизме. Но именно из-за этого мне совершенно непонятен ваш взгляд на нашу внешнюю политику. Мне также кажется, что нельзя проявлять недоверие, упрямство и предвзятость к Бонапарту. В отношениях с ним надо применять наилучшие приемы, но только не приглашать его сюда. Этим мы уронили бы себя, погрешили бы против здравого смысла там, где он еще сохранился, возбудили бы недоверие и лишились бы собственного достоинства. Из-за этого я многое одобряю в вашем меморандуме. Историческое введение (страницы 1–5) в высшей степени поучительно, да и большая его часть довольно сносна. Но, извините, там нет головы и хвоста, нет ни принципа, ни цели политики. 1. Способны ли вы отрицать, что Наполеон III, как и Наполеон I, подвержен всем последствиям своего абсолютизма, основанного на народном суверенитете (избранник 7 миллионов). Что он и сам понимает это так же хорошо, как понимал прежний Наполеон? 2. Франция, Россия и Пруссия – тройственный союз, в который Пруссия лишь вступает: она остается слабейшей из трех, а Австрия и Англия с недоверием ей противостоят. Она прямо способствует победе «интересов Франции», то есть сначала ее господству в Италии, а затем в Германии. В 1801–1804 гг. Россия и Франция делили Германию и только немного отдали Пруссии. 3. Чем отличается представляемая вами политика от политики Гаугвица в 1794–1805 гг.? Тогда тоже речь шла лишь об «оборонительной системе». Тугут, Кобенцль, Лербах были ничем не лучше Буоля и Баха; Австрия была также вероломна; Россия была еще менее надежна, чем сейчас; хотя Англия была надежнее. Король в душе тоже не сочувствовал такой политике… Когда мы с вами расходимся, мне часто приходит мысль, что я со своим взглядом на вещи устарел и что, хотя я и не могу признать свою политику неверной, все-таки, может быть, нужно испробовать и другую политику. В 1792 г. Массенбах был сторонником союза с Францией и написал об этом сочинение в самый разгар войны. С 1794 г. Гаугвиц был приверженцем оборонительной системы или нейтралитета и т. д. Революционный абсолютизм в сущности имеет завоевательный характер, так как он может держаться в стране лишь при условии, что вокруг страны все обстоит так же, как и внутри. Пальмерстон вынужден был поддержать выступление против бельгийской печати и т. п. Наполеон III оказался весьма слабым в отношениях со швейцарским радикализмом, в то время, как он сам признавал, что считает радикализм неудобным для себя. Еще одна параллель. В 1812 г. Гнейзенау, Шарнгорст и еще некоторые были против союза с Францией, который, как известно, состоялся и был осуществлен путем отправления вспомогательного корпуса. Успех говорил в пользу тех, кто хотел этого союза. И все же я скорее стал бы на сторону Гнейзенау и Шарнгорста. В 1813 г. Кнезебек стоял за перемирие, Гнейзенау – против [160] ; я, тогда еще 22-летний офицер, был решительным противником перемирия и, несмотря на последовавший успех, могу доказать, что я был прав. «Дело победителей нравится богам, дело побежденных – Катону» – это также не лишено ценности… Вам не составит труда провести политику оборонительной системы в союзе с Францией и с Россией, – раньше это называлось политикой нейтралитета, и в восточном вопросе Англия не соглашалась с ней примириться. За вас Мантейфели и еще многие другие (его величество в душе будет против вас, но займет пассивную позицию). Но все они будут за вас лишь до тех пор, пока держится бонапартизм. А мало ли что может случиться за это время? Если бы вам удалось, я был бы очень рад взять бразды в свои руки, оставшись не замешанным в эту историю. Старый Бонапарт правил 15 лет, Луи-Филипп – 18. Неужели вы считаете, что нынешний строй продержится дольше?

Л. ф. Г.».

Я писал в ответ:

«Франкфурт, 30 мая 1857 г.

Я отвечаю на ваши последние два письма, подавленный сознанием ограниченности человеческого слова, тем более письменного. Каждая попытка объясниться вызывает новые недоразумения; человеку не дано высказаться целиком на бумаге или устно, и нам не добиться, чтобы другие восприняли высказываемые нами обрывки мыслей так, как мы их сами воспринимаем. Это происходит отчасти из-за несовершенства нашей речи по сравнению с мыслью, отчасти по той причине, что внешние факты, привлекаемые нами, не представляются двум разным людям в одинаковом свете, разве только один из них согласен принимать взгляды другого на веру, не имея собственного мнения. К различным препятствиям, вроде дел, гостей, хорошей погоды, лени, болезни детей и собственного недомогания, присоединилось упомянутое чувство. Все вместе стало причиной того, что у меня не хватало духа ответить на вашу критику новыми доводами, каждый из которых сам по себе страдает неполнотой и имеет свои слабые стороны. При оценке этих доводов примите во внимание, что я оправляюсь от болезни и выпил сегодня первый стакан мариенбадской. Если наши взгляды не сходятся, ищите причину этого отличия в писательском зуде, а по сути дела, я неизменно утверждаю, что мы с вами согласны. Принцип борьбы с революцией я также разделяю, но считаю неправильным выставлять Луи-Наполеона как единственного или хотя бы только по преимуществу представителя революции. Я не считаю возможным проводить этот принцип в политике так, чтобы даже самые отдаленные его следствия ставились выше любых других соображений, чтобы он был, так сказать, единственным козырем в игре и самая малая карта его побивала даже туза другой масти. Много ли осталось еще в современном политическом мире таких институтов, которые не выросли бы из революционной почвы? Возьмите Испанию, Португалию, Бразилию, все американские республики, Бельгию, Голландию, Швейцарию, Грецию, Швецию, наконец, Англию, до сих пор сознательно опирающуюся на славную революцию 1688 г. А на те владения, которые нынешние немецкие государи отвоевали частью у императора и империи, частью у равных им владетельных князей, частью у собственных сословий, даже у них самих нет в полной степени легитимных прав. Да и мы сами в нашей государственной жизни не можем избежать использования революционных основ. Многие из подобных явлений уже укоренились, и мы к ним привыкли, как ко всем тем чудесам, которые окружают нас повсюду и именно поэтому уже не кажутся нам чудесными. Однако это никому не мешало ограничить понятие «чуда» явлениями, никак не более чудесными, чем факт нашего собственного рождения или повседневная человеческая жизнь. Признавать какой-нибудь принцип главенствующим и всеобъемлющим я могу лишь в той степени, в какой он оправдывает себя при всех обстоятельствах и во все времена. Положение: «изначально порочное не исправится с течением времени» остается верным с точки зрения учения. Но даже тогда, когда революционные явления прошлого не были освящены такой давностью, чтобы о них можно было сказать словами ведьмы из «Фауста» о своем адском зелье («у меня имеется флакон; я лакомлюсь порой сама, когда придется. Притом нисколько не воняет он»); даже тогда люди не всегда были так целомудренны, чтобы воздержаться от любовных прикосновений. Довольно антиреволюционные правители называли Кромвеля «братом» и искали его дружбы, когда она казалась полезной. Весьма почтенные государи вступили в союз с Генеральными штатами [161] в Голландии, еще до того, как они были признаны Испанией. Вильгельма Оранского [162] и его преемников в Англии наши предки считали вполне кошерными даже в те времена, когда Стюарты еще предъявляли свои права на престол. А Соединенным Штатам Северной Америки мы простили их революционное происхождение еще по Гаагскому договору 1785 г. [163] . Царствующий ныне король Португалии [164] посетил нас в Берлине. Мы породнились бы с домом Бернадота [165] , если бы не появились случайные препоны. Но когда и по каким признакам все эти силы перестали быть революционными? Несомненно, их нелегитимное происхождение прощается им с того момента, как они перестают быть опасными для нас, да и после принципиальных возражений не возникает, если они без всякого раскаяния и даже с гордостью продолжают признавать бесправие своим источником. До Французской революции я не вижу примера, чтобы какой-нибудь государственный деятель – даже самый добросовестный и христианнейший – вздумал подчинить все свои политические устремления, все свое отношение к внутренней и внешней политике, принципу «борьбы с революцией», и только этим принципом оценивал бы взаимоотношения с другими странами. Но ведь принципы американской или английской революции очень похожи на те, которые во Франции привели к нарушению правопреемственности, если не говорить о размахе кровопролития и различных, смотря по национальному характеру, бесчинствах в области религии. Я не могу допустить, чтобы до 1789 г. не было ни одного такого же христианского и консервативного политического деятеля, так же хорошо сознававшего, в чем зло, как вы и я, и чтобы он не обратил внимания на истинность того принципа, который мы считаем основой всякой политики. Я не вижу к тому же, чтобы мы применяли этот принцип ко всем революционным явлениям после 1789 г. так же строго, как к Франции. Подобное правовое состояние в Австрии, процветание революции в Португалии, Испании, Бельгии и в насквозь революционной современной Дании, открытое исповедание и пропаганда основных революционных ценностей английским правительством, применение их хотя бы в нейенбургском конфликте – это все не мешает нам смотреть на отношения нашего короля с монархами этих стран терпимее, чем на его отношения с Наполеоном III. Что же такого особенного в Бонапарте и во Французской революции вообще? Нелегитимное происхождение Бонапартов, конечно, – значительное обстоятельство, но то же мы видим в Швеции, где оно, тем не менее, не влечет таких последствий. Быть может, что-либо «особенное» заключается именно в семействе Бонапартов? Но не оно же пробудило революцию, и устранить революцию, или хотя бы обезвредить ее не удастся даже если истребить эту семью. Революция намного старше Бонапартов, и ее основание куда шире Франции. Если искать ее источник на земле, то это подобает делать не во Франции, скорее в Англии, если не еще раньше в Германии или Риме, зависит от того, будем ли мы во всем винить крайности реформации или римского католицизма, или внедрение римского права в германский мир. Наполеон I начал с того, что с успехом использовал французскую революцию в своих честолюбивых целях, а затем безуспешно пытался побороть совершенно негодными средствами. Он бы с большим удовольствием вычеркнул ее из своего прошлого, после того как сорвал и присвоил ее плоды. Он содействовал революции в гораздо меньшей степени, чем три предшествовавшие ему Людовика – утверждением абсолютизма при Людовике XIV, непристойностями регентства [166] и Людовика XV, слабостью Людовика XVI, который при утверждении конституции 14 сентября 1791 г. заявил, что революция окончена, во всяком случае, она созрела. Бурбоны, даже если забыть Филиппа Эгалитэ, сделали для революции больше, чем все Бонапарты, вместе взятые. Как и всякий абсолютизм, бонапартизм – только плодородная почва для семян революции, сам он ее не порождает. Это совсем не значит, что я оставляю бонапартизм вне сферы революционных явлений. Но я хочу показать его без примесей, вовсе не присущих ему неотъемлемо. Я отношу к таковым несправедливые войны и завоевания. Они не являются характерным свойством семейства Бонапартов или названной их именем системы правления. Законные наследники древних тронов тоже владеют этим умением. Людовик XIV в меру своих сил распоряжался в Германии не менее свирепо, чем Наполеон, и если бы последний со своими задатками и наклонностями родился сыном Людовика XVI, то, верно, также отравил бы нам существование. Завоевательные склонности свойственны Англии, Северной Америке, России и другим не менее, чем наполеоновской Франции. Если хватит сил и представится случай, то даже самую легитимную монархию вряд ли остановит скромность или любовь к справедливости. У Наполеона III этот инстинкт, как кажется, не доминирует. Он не полководец, и в случае большой войны, которая ознаменовалась бы крупными победами или поражениями, взгляды французской армии, носительницы его господства, были бы скорее устремлены на какого-нибудь удачливого генерала, чем на императора. Поэтому его стремление к войне возможно только под влиянием внутренних опасностей. Но такая необходимость явилась бы с самого начала и легитимному королю Франции, если бы он теперь пришел к власти. Итак, ни память о дяде с его жаждой завоеваний, ни сам факт незаконного происхождения власти нынешнего императора французов не дают мне права оценить его как исключительного представителя революции и как предпочтительный объект борьбы с революцией. Второй порок он разделяет со многими существующими властями, а в первом заподозрить его можно пока не больше, чем других. Вы обвиняете его в том, уважаемый друг, что он якобы не сможет удержаться, если все вокруг не будет устроено так же, как у него. Если бы я признал это справедливым, то этого было бы достаточно, чтобы поколебать мое мнение. Но отличие бонапартизма от республики в том и состоит, что ему нет надобности силой распространять свои принципы управления. Даже Наполеон I не стремился навязать свою форму правления тем странам, которые прямо или косвенно не были присоединены к Франции. Соревнуясь друг с другом, они добровольно подражали ему. С некоторых пор угрожать революцией другим странам стало специальностью Англии, и, если бы Луи-Наполеон хотел того же, что Пальмерстон, мы давно бы уже стали свидетелями восстания в Неаполе. Распространяя революционные порядки на соседние страны, французский император создал бы трудности для самого себя. Учитывая, что он убежден в несовершенстве нынешних французских порядков, в интересах упрочения своего господства и своей династии ему выгоднее подвести под собственную власть более прочное основание, чем то, каким может служить для него революция. Получится ли у него сделать это – другой вопрос, но ни в коей мере он не закрывает глаз на недостатки и опасности бонапартистской системы правления, так как он прямо об этом говорит и жалуется на нее. Сегодняшняя форма правления не является для Франции чем-то произвольным, что Луи-Наполеон мог бы установить или изменить. Она досталась ему чем-то заранее данным, и, видимо, это единственный способ, которым можно будет управлять Францией еще долгое время. Для чего-либо иного нет основания: оно либо отсутствует в самом национальном характере, либо было разрушено и утрачено. Если бы сейчас на троне очутился Генрих V, то и он не мог бы править по-другому, если бы вообще оказался в состоянии править. Луи-Наполеон не создавал революционные порядки своей страны, он добыл власть не путем восстания против законно существующей власти, а просто-напросто поймал ее как бесхозное имущество в водовороте анархии. Если бы он захотел сложить с себя власть, он бы поставил этим Европу в затруднительное положение, и его единодушно попросили бы остаться. А если бы он уступил свою власть герцогу Бордосскому, тот так же не сумел бы ее удержать, как не сумел добыть. Когда Луи-Наполеон называет себя избранником семи миллионов, он лишь признает факт, который невозможно отрицать. Он не может приписать своей власти какое-либо другое происхождение помимо действительного. Но о нем нельзя сказать, что теперь, уже будучи у власти, он продолжает на практике придерживаться принципа народного суверенитета и считает волю масс для себя законом (что сейчас все сильнее чувствуется в Англии). Естественно, что притеснения и унизительное обращение, которым подверглась наша страна при Наполеоне I, производят неизгладимое впечатление на всех, кому пришлось это пережить. В их глазах тот, кого называли удачливым солдатом – наследником революции, и весь его род отождествляется с принципом зла, с которым мы и боремся в образе революции. Но я думаю, что вы слишком многое возводите на нынешнего Наполеона, когда именно его, и только его, считаете олицетворением ненавистной революции и по этой причине вносите его в проскрипционный список, объявляя всякие отношения с ним бесчестными. Любой признак революционности, которым он отмечен, вы находите и на других, но не обращаете, тем не менее, против них свою ненависть с той же доктринерской строгостью. Бонапартистская система внутреннего управления – грубая централизация, уничтожение всякой независимости, презрение к праву и свободе, официальная ложь, коррупция и в государственном аппарате, и на бирже, бесхребетные и беспринципные писаки – все это процветает и в незаслуженно предпочитаемой вами Австрии, точно так же как и во Франции. Более того, на берегах Дуная все это насаждается сознательно, свободным отправлением полноты власти, в то время как Луи-Наполеон застал этот режим во Франции как готовый, ему самому нежеланный, но не легко устранимый результат истории. Мне кажется, что-то «особенное», побуждающее нас называть революцией преимущественно именно французскую революцию, содержится не в особенностях семьи Бонапартов, а в близости к нам событий и территориально, и во времени, а также в величине и могуществе страны, где эти события разыгрались. Поэтому они еще опаснее. Однако я не думаю что, исходя из этого, поддерживать отношения с Бонапартом хуже, чем с другими порождениями революции, или с правительствами, которые добровольно отождествляют себя с нею, как Австрия, и активно содействуют распространению революционных идей, как Англия. Я вовсе не хочу прославлять отдельные личности и порядки во Франции. К первым я не питаю никакого пристрастия, а последние считаю несчастьем для государства. Я только хочу объяснить, почему мне не кажется ни греховным, ни бесчестным войти в более близкие отношения с признанным нами монархом крупной державы, если этого требует ход политических событий. Я не заявляю, что такие отношения сами по себе были бы ценны, я говорю только, что все прочие возможности хуже и что, желая улучшить их, мы должны действительно или для вида сблизиться с Францией. Только таким образом мы способны образумить Австрию и заставить ее поступиться своим чрезмерным шварценберговским честолюбием [167] в той степени, чтобы она задумалась об установлении взаимопонимания с нами и не пыталась ущемить нас. Это единственный способ пресечь дальнейшее развитие непосредственных отношений средних германских государств с Францией. Только тогда Англия начнет понимать важность союза с Пруссией, когда будет иметь основания опасаться, что может упустить эту возможность в пользу Франции. Таким образом, даже с точки зрения вашего предпочтения Англии и Австрии, нам нужно начать с Франции, чтобы образумить первые две державы. Вы, многоуважаемый друг, предрекаете в своем письме, что мы будем играть в прусско-франко-русском союзе жалкую роль. Я никогда не считал такой союз целью наших стремлений, но говорил о нем как о факте, который, очевидно, рано или поздно произойдет из нынешней путаницы и которому мы не можем воспрепятствовать, с которым мы должны, следовательно, считаться и последствия которого мы должны выяснить заранее. При этом, так как Франция добивается нашей дружбы, пойдя ей в этом навстречу, мы могли бы, возможно, помешать такому союзу или изменить его последствия. Во всяком случае избежать необходимости присоединения к нему в качестве «третьего». Пока мы не станем сильнее, чем сейчас, мы будем на положении относительно слабого при всяком соединении с другими великими державами. И Австрия, и Англия, вступи мы с ними в союз, использовали бы свое превосходство не в наших интересах. К ущербу для себя мы испытали это на Венском конгрессе [168] . Австрия не будет мириться с тем, чтобы мы приобрели вес в Германии. Англия не может мириться с развитием нашей морской торговли или флота и с завистью относится к нашей промышленности. Вы сравниваете меня с Гаугвицем, с его «оборонительной политикой». Но в то время обстоятельства были иные. Уже тогда Франция обладала грозным превосходством сил, во главе ее стоял заведомо опасный завоеватель. А на Англию, наоборот, можно было вполне рассчитывать. Я отваживаюсь не порицать Базельский мир. Союз с Австрией того времени, с ее Тугутом, Лербахом и Кобенцлем был так же невыносим, как и с нынешней. И если в 1815 г. мы не достигли многого, то я не могу это отнести на счет Базельского мира. Мы не были способны одержать верх над интересами Англии и Австрии, противостоявшими нашим интересам, ибо наша физическая слабость по сравнению с прочими великими державами не внушала опасений. Государства Рейнского союза пережили «Базель» еще не так, как мы, и все-таки они отлично преуспели на Венском конгрессе. С нашей стороны было удивительной глупостью не воспользоваться случаем в 1805 г. [169] и не помочь преодолеть превосходство Франции. Нам нужно было напасть на Наполеона быстро, решительно и драться до последнего вздоха. Бездействие было еще менее понятно, чем выступление за Францию. Упустив эту возможность, мы должны были и в 1806 г. любой ценой соблюсти мир и дождаться другого благоприятного случая… Я совсем не поддерживаю «оборонительную политику», я говорю только, что мы способны без каких-либо агрессивных намерений и обязательств сделать шаг навстречу попыткам сближения со стороны Франции. Это даст нам то преимущество, что оставит открытой любую дверь, сохранит возможность поворота в любом направлении, до того момента, когда положение вещей станет более устойчивым и понятным. Предлагаемую линию я оцениваю не как конспирирование против других, но лишь как меру предосторожности, необходимую для нашей самообороны. Вы говорите: «Франция сделает для нас не более, чем Австрия и средние немецкие государства». Я считаю, что никто для нас ничего не сделает, если это не будет и в его собственных интересах. Однако та установка, в какой Австрия и средние государства сейчас преследуют свои интересы, совершенно несовместима с задачами, которые являются жизненно важными вопросами для Пруссии. Никакая общность нашей политики невообразима, пока Австрия не освоит по отношению к нам более скромную систему поведения, но это пока маловероятно. Вы согласны со мной, что мы «должны показать малым государствам превосходство Пруссии»; но какими средствами мы располагаем для этого в рамках союзного акта? С одним голосом из 17, имея противником Австрию – на многое рассчитывать не приходится. Визит Луи-Наполеона к нам по указанным мной в другом месте причинам мог бы сам по себе придать нашему голосу больший вес в глазах мелких государств. Их уважение к нам и даже верность будут прямо пропорциональны страху перед нами. Они никогда не будут нам доверять, взгляд на карту лишает их этого доверия. Им понятно, что их собственные интересы и желания преграждают путь общему направлению прусской политики, именно здесь таится для них опасность, единственной гарантией против которой является сегодня бескорыстие нашего всемилостивейшего государя. Недоверие к Пруссии не увеличилось бы из-за посещения Берлина французом. Недоверие и без того уже существует, а настроения короля, которые могли бы его рассеять, вовсе не вызывают чувства благодарности к его величеству: им лишь пользуются и эксплуатируют его. Предполагаемое «доверие» не даст нам в случае нужды ни одного солдата, когда страх, сумей мы его внушить, отдаст весь Союз в наши руки. А внушить этот страх можно ощутимым показом наших добрых отношений с Францией. Если что-то подобное не предпринять, то, скорее всего, не удастся долго поддерживать те приятные отношения с Францией, которые вы сами признаете желательными. Ибо сейчас они заискивают перед нами, чувствуют потребность заключить с нами брачный союз, надеются на свидание. Наш отказ вызвал бы охлаждение, которое не осталось бы незамеченным другими дворами, так как «выскочка» чувствовал бы себя задетым в самой чувствительной точке. Предложите мне любую другую политику, и я готов обсудить ее с вами открыто и без предубеждений. Но мы никак не можем пассивно проводить бесплановую политику и радоваться, если нас оставляют в покое, находясь в самом сердце Европы. Подобная политика станет для нас сейчас столь же опасной, как в 1805 г., и мы окажемся наковальней, если ничего не предпримем, чтобы стать молотом. Я не способен признать за вами права утешать себя тем, что «дело побежденных нравится Катону», если при этом вы рискуете обречь наше общее отечество на поражение… Если мои взгляды не находят у вас понимания, не произносите, по крайней мере, окончательного приговора. Вспомните, что в тяжелые времена мы много лет не только трудились вместе на одной ниве, но и растили на ней одни и те же злаки. Вспомните, что со мной можно договориться и я всегда готов признать свою неправоту, убедившись в ней сам…

ф. Б.».

Герлах отвечал:

«Сан-Суси, 5 июня 1857 г.

…В первую очередь я с удовольствием признаю практическую сторону ваших взглядов. Нессельроде верно заметил, как и вы, что, пока Буоль у власти (вы справедливо упоминаете наряду с ним Баха), сотрудничество с Австрией неосуществимо. Рассыпаясь в громогласных заверениях в дружбе, Австрия настроила, говорил он, против них (т. е. русских) всю Европу, оторвала у них кусок Бессарабии и сейчас еще причиняет им тяжкое огорчение. Таким же образом Австрия обходится и с нами, а во время Восточной войны ее поведение было до гнусности вероломно. Итак, когда вы говорите, что с Австрией вместе идти нельзя, то это относительно верно, и в конкретном случае мы вряд ли разойдемся с вами по этому вопросу. Но не забывайте, что за одним прегрешением всегда следует другое, и что Австрия тоже может представить нам список весьма скверных проступков, как, например, противодействие в 1849 г. вступлению в Баденский озерный округ, что, собственно, и привело к потере Нейенбурга, который должен был завоевать принц Прусский. Затем политика Радовица, далее, высокомерное отношение в период интерима, когда даже Шварценберг повел себя подобающим образом, и множество менее важных деталей: все подряд повторение политики 1793–1805 гг. Но тот взгляд, что наши дурные отношения с Австрией должны быть лишь относительно дурными, практичен при всех обстоятельствах. Во-превых, он удерживает нас от мести, способной привести только к несчастью. Во-вторых, он сохраняет волю к примирению и сближению, а значит, устраняет все то, что могло бы помешать такому сближению. У нас отсутствует и то и другое. Почему? Потому, что наши государственные люди пускаются в бонапартизм. Но о последнем больше знают старики, чем молодые. В данном случае стариками являются король и аз грешный, молодыми – Фра Диаволо (Мантейфель) и прочие, так как Фра Диаволо в 1806–1814 гг. был в Рейнском союзе, а вас еще на свете не было. Мы же десять лет постигали бонапартизм на практике, нам его хорошо втолковали. Поэтому все наши разногласия сводятся – ибо в основе мы единодушны – лишь к различному пониманию смысла этого явления. Вы говорите: Людовик XIV тоже был завоевателем; австрийский девиз «общими силами» также революционен; Бурбоны сильнее виноваты в революции, нежели Бонапарты, и т. д. Вы заявляете, что положение «изначально порочное не исправится с течением времени» верно только с точки зрения доктрины (я не могу согласиться даже с этим, так как из всего неправого может возникнуть правое и с течением времени возникает). Из царской власти в Израиле, установленной вопреки божьей воле, вышел Спаситель. Рувим, Авессалом и другие нарушают столь признанное первородство. На Соломона, прижитого с прелюбодейкой Вирсавией, нисходит Господне благословение. Но когда вы все это мешаете в одну кучу с бонапартизмом, это свидетельствует о полном непонимании сущности бонапартизма. Бонапарты – и Наполеон I, и Наполеон III – отличаются не только революционным нелегитимным происхождением своей власти, как это, возможно, свойственно и Вильгельму III, и королю Оскару [170] , и т. д. Они сами – воплощение революции. Оба, и № 1, и № 3, ощущали в этом свою беду, но преодолеть это оба были не в силах. Прочтите забытую сейчас книгу «Отношения и переписка Наполеона Бонапарта с Жаном Фьеве», вы обнаружите там глубокие взгляды старого Наполеона на сущность государств. Да и нынешний Бонапарт импонирует мне такими мыслями, как, например, признание дворянских титулов, восстановление майората, осознание опасности централизации, борьба против биржевой спекуляции, стремление восстановить старые провинции и т. д. Но это не меняет сущности его власти, так же как и сущность Габсбургско-Лотарингского дома [171] не меняется от присутствия в его составе либерального и даже революционного императора Иосифа II [172] или Франца Иосифа с его высокоаристократическим Шварценбергом и баррикадным героем Бахом. Гони природу в дверь… Поэтому никакой Бонапарт не может отказаться от народного суверенитета, он и не делает такой попытки. Как показывает цитированная выше книга, Наполеон I отказался от своего желания забыть о своем революционном происхождении, когда, например, приказал расстрелять герцога Ангьенского [173] . Наполеон III будет действовать подобным образом, он уже так поступал, например, при нейенбургских переговорах, когда перед ним возникла наилучшая, и при других обстоятельствах весьма желанная, возможность восстановить Швейцарию. Однако он испугался лорда Пальмерстона и английской прессы, что честно признал Валевский. Россия испугалась его, Австрия – и его, и Англии, и таким образом состоялась эта позорная сделка. Разве не странно, – мы имеем глаза и не видим, имеем уши и не слышим, – что сразу после нейенбургских переговоров следует история с Бельгией, победа либералов над клерикалами, победоносный союз парламентского меньшинства с уличным восстанием против парламентского большинства [174] . Но вдруг оказывается, что вмешательства со стороны легитимных держав быть не должно – этого Бонапарт безусловно не потерпел бы. Если же все это не успокоится, то бонапартизм вмешается – вряд ли, однако, за клерикалов или конституцию, скорее в пользу суверенного народа. Бонапартизм – это не абсолютизм и даже не цезаризм. Первый может опираться на божественное право, как в России или на Востоке, поэтому он не касается тех, кто не признает этого божественного права, для кого его не существует, если только такому автократу не вздумается объявить себя бичом божьим, как Атилле, Магомету или Тимуру, но это исключения. Цезаризм есть захват высшей власти в законной республике и оправдывается необходимостью. Но для любого Бонапарта волей-неволей, хочет он того или нет, революция, т. е. народный суверенитет – это внутреннее, а при любом конфликте или нужде – и внешнее правовое основание. Именно из-за этого меня не может удовлетворить ваше уподобление Бонапарта Бурбонам, абсолютистской Австрии, как не удовлетворяет меня ссылка на индивидуальный характер Наполеона III, который мне тоже импонирует во многих отношениях. Если не он будет завоевателем, так его преемник, хотя наследный принц империи имеет шансов на трон не больше многих других и в любом случае меньше, чем Генрих V. В этом отношении Наполеон III такой же наш естественный враг, каким был Наполеон I, я хочу только, чтобы вы это имели ввиду, и вовсе не желаю, чтобы мы с ним ссорились, дразнили его, раздражали, отвергали его ухаживания. Но наша честь и право принуждают нас к сдержанности в отношениях с ним. Он должен знать, что мы не готовим его свержения, что мы относимся к нему без враждебности, честно, но пусть имеет ввиду, что мы считаем происхождение его власти опасным (он сам так думает), и если он попробует использовать это, мы окажем ему противодействие. Он и вся остальная Европа должны знать это, не дожидаясь наших заявлений. Иначе он накинул бы на нас аркан и потащил бы куда захочется. Хорошая политика именно в том и состоит, чтобы, не доводя дела до столкновения, внушать доверие тому, с кем мы на самом деле единодушны. Но для этого надо говорить с людьми честно и не ожесточать их молчанием и коварными выходками, как делает Фра Диаволо. На совести Пруссии тяжкий грех: она первая из трех держав Священного союза признала Луи-Филиппа [175] и побудила к тому же других. Может быть, Луи-Филипп правил бы до сих пор, если бы с ним были честны, почаще показывали ему зубы и таким образом напоминали о том, что он узурпатор. Много говорят об изолированном положении Пруссии. Но каким образом искать прочных союзов, если, как выразился император Франц в 1809 г. на Венгерском сейме, «весь мир сошел с ума»? Политика Англии с 1800 до 1813 г. была обращена на то, чтобы отвлечь Бонапарта на континенте и тем самым не допустить высадки десанта в Англии, к чему он всерьез готовился в 1805 г. Теперь Наполеон занят во всех своих портах военными приготовлениями, чтобы высадить в нужный момент десант, а легкомысленный Пальмерстон ссорится со всеми континентальными державами. Австрия не без причин опасается за свою Италию и враждует с Пруссией и Россией – единственными государствами, которые не противодействуют ей там. Она сближается с Францией, еще с XIV века с вожделением взирающей на Италию, и доводит до крайности Сардинию, которая держит в своих руках входы и выходы Италии; она перемигивается с Пальмерстоном, а тот усердно раздувает и поддерживает восстание в Италии. Россия либеральничает во внутренней политике и бегает за Францией. С кем же следует объединяться? Разве тут возможно что-либо, кроме выжидания? В Германии прусское влияние столь незначительно оттого, что король никак не решается показать немецким государям свое неудовольствие. Как бы необычно они себя ни вели, их, однако, рады видеть и в Сан-Суси, и на охоте. В 1806 г. Пруссия начала войну с Францией при весьма неблагоприятных предзнаменованиях, тем не менее за ней пошли Саксония, Кургессен, Брауншвейг, Веймар, когда Австрия уже в 1805 г. оказалась без всякой свиты…

Л. ф. Г.».

Я не видел причин дальнейшими возражениями продолжать эту, по сути, бессмысленную переписку.

Летом 1861 г. дело дошло до ожесточенной борьбы внутри министерства [176] , которая описана в нижеследующем письме военного министра фон Роона от 27 июня.

«Берлин, 27 июня 1861 г.

Вы, вероятно, в общем знакомы с принявшим теперь критический оборот вопросом о присяге. Положение накалилось до разрыва. Король не может идти на уступки, не погубив навсегда себя и корону. Большинство министров также не уступят; этим они вспороли бы себе свои безнравственные животы и уничтожили бы себя политически. Они не способны поступить иначе, чем быть и оставаться непокорными. До сих пор я, занявший в этом жгучем вопросе совершенно противоположную позицию, и Мантейфель с трудом убеждаем короля не сдавать позиции. Он бы пошел на этот шаг, если бы я ему посоветовал, но я молю бога, пусть лучше он вырвет у меня язык, но не согласится. Но я одинок, совершенно одинок. Эдвин Мантейфель уезжает сегодня в крепость. Вчера король наконец разрешил мне обозначить для него других министров. Он стоит на неутешительной точке зрения, что, кроме Шталя и Ко, мы не найдем людей, которые сочли бы допустимой присягу с принесением клятвы. Меня интересует: считаете ли вы исконный обычай принесения присяги монарху посягательством на конституцию? Если вы ответите утвердительно, значит, я ошибался, полагая, что вы разделяете мое мнение. Если же вы согласны со мной и полагаете, что соображение моих любезных партнеров, что будто они считают себя не в состоянии поступить так же, является доктринерским шарлатанством, следует из политических обязательств и диктуется партийной позицией в политике, – тогда и вы не будете колебаться и вступите в совет короля, чтобы подобающим образом разрешить вопрос о присяге. Тогда вы также найдете способ безотлагательно подготовиться к назначенному отъезду в отпуск и без промедления известите меня по телеграфу. Достаточно будет написать: «Да, приеду», будет лучше, если вы сможете указать дату прибытия. Шлейниц уйдет в любом случае, независимо от вопроса о присяге. Это решено. Но еще не ясно, чей вам нужно будет взять портфель: его или Шверина. Его величество склоняется, по-видимому, в пользу второй возможности. Но это уже дальнейшая забота. В первую очередь надо убедить короля, что он сможет составить такое министерство, какое ему нужно, не меняя явным образом системы. Также я обратился с такими же вопросами к президенту фон Мёллеру и фон Зельхену, но они еще не ответили. Положение безрадостное! Король жестоко страдает. Ближайшие члены его семьи – против него и советуют ему пойти на худой мир. Упаси его Господь поддаться! Если он согласится – мы на всех парусах въедем в болото парламентарного правления. Я горю в деловой лихорадке, возросшее бремя вместе со всем этим политическим бедствием того и гляди раздавит меня, но добрый конь падает мертвым и не отказывается служить. Деловые хлопоты оправдывают и лаконичность этих строк. Добавлю только одно: я сжег за собой мосты и поэтому уйду, если король уступит; хотя это само собой разумеется. Это письмо вам доставит английский курьер, как обещает Шлиффен. Отвечайте мне немедленно по телеграфу».

Я ответил 2 июля:

«Ваше послание прибыло сюда через англичанина вчера в бурю и ливень и нарушило мой покой, прервав мечты о спокойном времени, которое я намеревался провести в Рейнфельде [177] , попивая киссинген. В спокойный спор между влечением к молодым глухарям и желанием повидать жену и детей резким диссонансом вторглась ваша команда: «На коня!» Я стал ленивым, сонным и малодушным с тех пор, как болезнь подорвала мой организм. Но к делу. Я не слишком хорошо понимаю, как спор о присяге смог приобрести такое значение для обеих сторон. В правовом отношении я не сомневаюсь, что король вовсе не вступит в противоречие с конституцией, если примет присягу по традиционной форме. Он имеет право требовать от каждого подданного в отдельности и от каждой корпорации своей страны принесения присяги, когда и где ему вздумается. И если у моего короля оспаривают право, которое он хочет и может осуществлять, то я чувствую себя обязанным бороться за это право, хотя бы я сам и не был не верил в практическую важность его осуществления. Поэтому я телеграфировал Шлиффену, что считаю верным то «юридическое основание», на которое должно опираться новое министерство, и объясняю доктринерским упрямством отрицательную позицию противоположной партии и то значение, какое она придает недопущению акта присяги. Если я добавил, что иные возможности мне не понятны, то подразумевал не личности и дарования, благодаря которым мы могли бы взяться за дело, но программу, с помощью которой нам пришлось бы действовать. На мой взгляд, здесь и заключается вся трудность. По сложившемуся у меня впечатлению, основная слабость нашей политики состояла до сих пор в том, что мы показывали себя либералами в Пруссии и консерваторами за границей, низко ставили права нашего короля, а права иностранных государей слишком высоко. Это естественный результат дуализма между конституционным направлением министров и легитимистским направлением, придававшимся нашей внешней политике личной волей его величества. Мне было бы не легко отважиться принять наследство Шверина, тем более я считаю недостаточным капиталом для этого мое здоровье в его сегодняшнем состоянии. Если бы это и произошло, я бы и во внутренних делах чувствовал необходимость другого направления нашей внешней политики. Я думаю, что только через поворот нашей «внешней» политики можно укрепить позицию короны внутри страны и избавить ее от давления, которому в противном случае она фактически не в состоянии будет долго противостоять, хотя я и не сомневаюсь в том, что средств для этого достаточно. Давление паров изнутри, по-видимому, достаточно сильно, иначе непонятно, как нашу общественную жизнь могут до такой степени волновать ничтожества вроде Штибера, Шварка, Макдональда, Пацке, Твестена и т. п. За границей будут недоумевать, как и почему проблема с присягой могла взорвать кабинет. Можно было бы подумать, что гнетущее, дурное управление в течение долгого времени так восстановило народ против власти, что теперь при малейшем дуновении ветра вспыхивает огонь. В немалой степени наша политическая незрелость повинна в том, что мы спотыкаемся на каждом шагу. Однако за последние четырнадцать лет мы привили нации вкус к политике и не сумели удовлетворить ее аппетит, теперь она ищет себе пищу в помойных ямах. Мы почти так же тщеславны, как французы. Когда нам удается убедить себя, что мы пользуемся уважением за границей, тогда и дома нам многое нравится. Но если нам кажется, будто любой мелкий вюрцбуржец [178] смеется над нами и презирает нас, будто мы сносим все это, трусим и надеемся, что императорская армия защитит нас от Франции, – тогда мы видим внутренние недостатки в каждом закоулке, и любой газетный писака, горланящий против правительства, оказывается тогда прав. Ни один владетельный дом от Неаполя до Ганновера не поблагодарит нас за нашу симпатию, а ведь по отношению к ним мы проявляем подлинно евангельскую любовь к врагу в ущерб безопасности собственного трона. Моему государю я предан вплоть до Вандеи [179] , но ради всех остальных я вовсе не чувствую себя обязанным хотя бы пальцем шевельнуть. Я боюсь, что слишком расхожусь во взглядах с нашим всемилостивейшим государем и что он едва ли найдет меня подходящим человеком для вступления в совет короны. Если он вообще захочет воспользоваться моими услугами, то скорее всего во внутренних делах. Впрочем, на мой взгляд, это не имеет значения, так как я не ожидаю успешных действий от правительства в целом, если наша внешняя политика не будет более твердой и менее зависимой от династических симпатий. По недостатку доверия к самим себе мы пытаемся на них опереться, хотя они не могут служить опорой, да она нам и не нужна. Имея ввиду выборы, жаль, что разрыв происходит именно в такой форме. Верноподданная масса избирателей не поймет спора о присяге, а демократия исказит его смысл. Было бы вернее ни в чем не уступить Кюне в военном вопросе [180] , прервать отношения с палатой, распустить ее и этим показать нации, как король относится к этой шайке. Пожелает ли король, если это будет необходимо, прибегнуть к такой мере зимой? Я не полагаю, чтобы выборы на этот раз были удачными, впрочем, именно присяга даст королю кое-какие средства повлиять на них. Но все-таки своевременный роспуск после явных эксцессов большинства – весьма целительное средство, самое надежное, при помощи которого можно восстановить здоровое кровообращение. Я имею возможности исчерпывающе изложить в письме свою точку зрения на положение дел, с которым я мало знаком, и не рискую доверить бумаге многое из того, что мне хотелось бы сказать. Получив сегодня разрешение на отпуск, в субботу я отправлюсь отсюда морем, во вторник утром надеюсь быть в Любеке, а вечером в Берлине. Выехать раньше не смогу, потому что император хочет еще повидаться со мной. Это письмо тоже придет с английским курьером. Подробности, значит, устно. Прошу передать сердечный привет вашей супруге.

Преданный вам друг

ф. Бисмарк».

Привожу здесь некоторые письма из моей переписки с королем Людвигом, которые способствуют верной характеристике этого несчастного монарха [181] . Да и сами по себе они могут снова приобрести актуальный интерес. Официальные обращения приведены только в первых письмах.

«Версаль, 27 ноября 1870 г.

Всепресветлейший державный король!

Прошу ваше королевское величество принять изъявление моей благоговейной признательности за милостивые сообщения, переданные мне по повелению вашего величества графом Гольнштейном. Чувство благодарности, которое я питаю к вашему величеству, имеет более глубокое основание, нежели одни только личные чувства, ибо мое служебное положение дает мне возможность оценить великодушные решения вашего величества, коими вы содействовали с самого начала и вплоть до предстоящего окончания этой великой национальной войны [182] объединению и могуществу Германии. Но не мне благодарить Баварский королевский дом за подлинно немецкую политику вашего величества и за героизм вашего войска: это долг немецкого народа, это дело истории. Я могу лишь засвидетельствовать, что до конца жизни буду благоговейно предан и искренно признателен вашему величеству и всегда сочту за счастье, если мне удастся оказать вашему величеству какую-либо услугу. Почтительнейше сообщаю, что в вопросе о титуле германского императора, по моим соображениям, самое главное, чтобы инициатива исходила только от вашего величества и более ни от кого, в особенности не от народного представительства. Могло бы сложиться ложное представление, если бы вопрос не был поставлен благодаря свободной, хорошо взвешенной инициативе самого могущественного из примыкающих к Союзу государей. Я позволил себе вручить графу Гольнштейну проект, который будет направлен моему всемилостивейшему королю и по его желанию, с соответствующими редакционными изменениями, – другим членам Союза. В основу этой декларации положен принцип, которым действительно проникнуты немецкие племена: германский император – их соотечественник, король прусский – их сосед, титул же германского императора означает лишь, что связанные с этим права основаны на добровольном вручении ему полномочий германскими князьями и племенами. История нас учит, что высокому европейскому достоинству великих княжеских династий Германии, включая Прусскую, наличие избранного ими германского императора никогда не было помехой. Почтительнейше пребываю вашего величества нижайшим и глубоко преданным слугой

ф. Бисмарк».

«Любезный граф! [183]

С особым удовольствием я заметил, что вы нашли время выразить мне воодушевляющие вас чувства, несмотря на ваши многочисленные и не терпящие отсрочки дела. Приношу вам за это горячую признательность, ибо я высоко ценю дружеское расположение человека, на которого с гордостью и радостью смотрит вся Германия. Вашему королю, моему любезному и высокочтимому дяде, мое письмо вручат завтра. От всего сердца желаю, чтобы мое предложение нашло полное сочувствие у короля и у прочих членов Союза, которым я также писал, и у всей нации; меня радует сознание, что благодаря положению, занимаемому мною в Германии, я мог в начале и при окончании этой достославной войны сделать твердый шаг на пользу национального дела. Но в то же время питаю стойкую надежду, что Бавария и впредь сохранит свое положение, так как оно вполне сочетается с честной и прямодушной союзной политикой и вернее всего может помешать пагубной централизации. То, что вы сделали для немецкой нации, величественно, бессмертно, и я могу сказать без лести, что вам принадлежит самое почетное место в ряду великих людей нашего времени. Да продлит Господь вашу жизнь на много, много лет, чтобы вы могли продолжать свою деятельность на благо и процветание нашего общего отечества. Примите, любезный граф, искренний привет, с коим я пребываю неизменно вашим искренним другом.

Людвиг

Гогеншвангау, 2 декабря 1870 г.».

«Версаль, 24 декабря 1870 г.

Всепресветлейший король, всемилостивейший государь!

Благожелательное письмо вашего величества, врученное мне графом Гольнштейном, дает мне смелость вместе с признательностью за милостивое содержание этого письма принести вашему величеству мои почтительнейшие поздравления с наступающим новым годом. Едва ли Германия когда-либо была так уверена в том, что новый год принесет ей осуществление ее национальных устремлений. Когда заветные мечты осуществятся, когда объединенная Германия добьется того, что она будет в состоянии своими собственными силами обеспечить себе мир в прочных границах, не стесняя вместе с тем свободного развития отдельных членов Союза. Решающий голос, который ваше величество имели в преобразовании нашего общего отечества, навеки заслужит благодарность немецкого народа и никогда не будет забыт историей. Ваше величество совершенно справедливо полагаете, что я также не ожидаю ничего доброго от централизации, но думаю, что наиболее подобающей немецкому духу формой государственного развития является поддержание прав, которые союзная конституция обеспечивает отдельным членам Союза. Я нахожу вместе с тем, что в этом вернейшая порука против тех опасностей, кои могут угрожать праву и порядку при свободном развитии современной политической жизни. Враждебность, с какой вся республиканская партия в Германии отнеслась к инициативе вашего величества и союзных князей по поводу реставрации императорского титула, доказывает, что последнее вполне согласуется с монархическо-консервативными интересами. Прошу ваше величество милостиво верить тому, что я почту себя счастливым, если мне удастся сохранить всемилостивейшее расположение вашего величества.

ф. Б».

«Любезный граф!

В знак благодарности за ваши выдающиеся заслуги в деле заключения германских союзных договоров я жалую вас прилагаемой при сем звездой с бриллиантами к уже имеющемуся у вас нашего дома ордену св. Губерта. Главным образом благодаря вашему содействию справедливые интересы Баварии были приняты на этих переговорах во внимание, и поэтому вы, любезный граф, можете видеть в этом пожаловании не только жест простой обходительности, но и выражение моей дружеской к вам благосклонности, на которое вы имеете очевидное право. Орденский девиз – «верность без колебаний» – является также и моим девизом. Бавария, руководствуясь им, будет честным союзником Пруссии и гармоничным звеном империи. Выражаю еще раз свое постоянно и особливо благожелательное к вам отношение, шлю вам, любезный граф, мой искренний привет, неизменно пребывая вашим искренним другом.