Чтение онлайн

Благодаря истощению и эффекту шоковой терапии, неизвестный вернулся в более спокойное состояние, задремал, а затем внезапно выпрямил шею, выпятив каротидную артерию, и стал бормотать обрывки фраз, слишком быстрые и отрывистые, чтобы их можно было понять. Его сразу же отвезли на сканер, расположенный в здании Tilleuls, за пределами UMD. Элеонора потребовала срочного обследования, чтобы убедиться, что у этого человека нет никаких аномалий головного мозга — опухоли, воспаления, рассеянного склероза... — которые могли бы объяснить его состояние. Затем был сделан полный анализ крови, поскольку некоторые инфекции или заболевания обмена веществ имеют клиническую картину, схожую с бредовыми состояниями. Ряд обследований не выявил ничего аномального, что позволило исключить соматическую причину и направить исследования в сторону психического заболевания.

Несколько раз во время еды медсестры предлагали ему отвязать его, при условии, что он не будет делать резких движений. Он каждый раз соглашался, но каждый раз его рука немедленно сжималась, как когти орла, на пижаме в области живота, которую он пытался сорвать. Поэтому его держали в привязанном состоянии и кормили пластиковой ложечкой. Через сорок восемь часов срок изоляции был продлен: на тот момент его состояние не позволяло постепенно интегрировать его в общественную жизнь.

Психиатр долго наблюдала за ним через стекло, заполняя свой блокнот записями, и изучала ночные записи с камеры. Когда он входил в фазу успокоения, он постоянно закатывал глаза, как будто видел невидимых существ, его губы шевелились, было слышно шепот. Он видел или слышал вещи, которых не было. Вещи, которые, по всей вероятности, пугали его. Один из так называемых «положительных» симптомов параноидальной шизофрении. Иногда эти «голоса» сводились к беспорядочному шипению или крику, от которого хотелось биться головой о стену. Иногда они были очень четкими и отчетливыми: - Перережь себе вены и вылей кровь в стакан, или твои родители умрут.
– В подавляющем большинстве случаев они были злыми, и больной не мог отличить их от реальных голосов, поскольку они воздействовали на одни и те же области мозга.

Накануне зашел полицейский из Персана, чтобы узнать, назвал ли мужчина свое имя. В UMD действовали очень строгие правила: нарушение врачебной тайны считалось преступлением. Поэтому ни медперсонал, ни психиатры никогда не разглашали информацию о своих пациентах. Однако в этой необычной ситуации все согласились, что первый, кто узнает имя этого человека, сообщит об этом остальным. Это не было нарушением профессиональной тайны, это было просто здравый смысл.

Тем временем ни правоохранительные органы, ни медицинский персонал не имели ни малейшего представления о том, кто был этот человек и откуда он взялся. Взятие образцов ДНК было невозможно, поскольку его не удалось поместить под стражу. Таким образом, на данный момент он оставался совершенно неизвестным. Единственная конкретная информация: по словам полицейского, который получил доступ к камерам наблюдения на пригородной станции, мужчина вышел из поезда, следующего с юга на север, в воскресенье вечером, в 23:57, после чего нервно бродил по перрону и совершил нападение.

С тех пор лекарства начали сдерживать его агрессивность, возвращая спокойствие в лабиринт его дезорганизованного сознания. Если болезнь была в начальной стадии, то был шанс, что лекарства подействуют достаточно быстро. В противном случае, потребовались бы недели, а то и месяцы, прежде чем можно было бы надеяться на начало стабилизации его состояния. Дефектные души не поддаются лечению легко.

В любом случае, пришло время попытаться поговорить с ним.

Медсестры отошли в сторону, когда Элеонора вошла в изолятор.

— Здравствуйте, как вы себя чувствуете? Вы меня помните? Я доктор Урдель...

Мужчина едва поднял голову. Он был изможден. Фиксация всегда была тяжелым испытанием как для пациента, так и для медицинского персонала.

— Снимите это. Я не могу больше. Это чешется. Мой живот...

Он говорил тихо, очень быстро, слова срывались с его губ и вырывались из горла.

Иногда он повторял слоги или путал фразы. Это был своего рода второй язык — язык психотиков в кризисном состоянии, который Элеонора научилась расшифровывать за долгие годы. — Мы сделаем все, чтобы вы как можно скорее покинули эту палату и перешли в свою палату.

Но сначала я хотела бы поговорить с вами. Вы все еще не хотите назвать нам свое имя? Это очень помогло бы нам. Например, чтобы узнать, были ли вы в других больницах или проходили ли какое-либо лечение. Есть ли люди, которые могут беспокоиться о вас? У вас есть семья, я полагаю?

Элеонора расслышала, как он пробормотал: - Не могу... Капитан...
– или что-то в этом роде. Когда она попросила его повторить, он замолчал, а затем кончиком носа попытался почесать плечо. Элеонора пододвинула руку.

— Можно?

— Не трогайте меня.

Она уже заметила, что он избегает любого физического контакта, но хотела убедиться.

— Ничего страшного, я просто хотела облегчить вам... Скажите,

еще кто-нибудь, кроме меня, с вами сейчас разговаривает? Есть кто-нибудь еще в комнате?

Он надолго отключился, как будто отключился от окружающего мира, чтобы перенестись на далекую планету. Типичное поведение пациентов, страдающих галлюцинациями. Через минуту он наконец покачал головой.

— Никого.

Психиатр не сомневалась: голоса были там, в его голове. Скорее всего, именно они приказывали ему калечить себя, влияли на него и диктовали его поступки. Кто был этот человек? Какова была его жизнь? Когда зародилось это глубокое страдание, которое пока скрывалось за явными признаками болезни? Вот что Элеонора будет пытаться разгадать в течение следующих недель.

На данный момент голоса явно не хотели, чтобы он о них говорил. Элеонора решила не настаивать. Она знала, что содержание бреда ни в коем случае нельзя подвергать сомнению, когда он выражается. Это все равно что пытаться убедить здравомыслящего человека, что луны не существует, когда он видит ее в небе.

Она засунула руки в карманы, и ее сердце сжалось, когда пальцы правой руки коснулись ручки. Боже, она забыла проверить самое основное! Такая оплошность никогда не случалась с ней. Ручки были строго запрещены на территории отделения, это было одно из основных правил протокола. Ведь ручки легко забывать или терять, и любой пациент мог бы быстро украсть одну и воткнуть себе в горло — в том числе и ей самой.

Она сразу же вытащила руки, взглянула в окно наблюдательной комнаты и с удивлением обнаружила застывшее лицо Жана-Марка Курбье, который пристально смотрел на нее из-за своих больших строгих очков. Что он здесь делает? Она повернулась к нему спиной. Надо взять себя в руки, и быстро.

— Пять дней назад, в прошлое воскресенье, вы прибыли на вокзал Персана, города по соседству, около полуночи. Вы были очень возбуждены. Перед тем, как вас увезли жандармы, вы напали на человека. Вы толкнули его на рельсы. Вы помните?

Ответа не последовало. Элеонор продолжила:

— Вы ушли из дома, не взяв пальто и перчаток. Похоже, вы также не надели подходящую обувь, потому что та, что была на ваших ногах, была вам слишком мала и размокла, от нее у вас закровоточили пальцы. Вы помните, что заставило вас уйти из дома?

Он кивнул.

— Они хотели мне зла... Я должен был избавиться от них...

Поэтому я... я ударил их...

Элеонор не любила слышать такие фразы, и они сразу же вернули ее к делу Кристофа Лансалла. Он тоже ударил. Он тоже «избавился» от преследовавших его демонов, убив двух невинных людей. Именно это слово он использовал тогда: - избавился .
– Учитывая его психотическое состояние, не было исключено, что ее новый пациент совершил гораздо более серьезные преступления, чем нападение.