Чтение онлайн

Правда, мне приходила в голову мысль, что благодаря своему женскому чутью я, возможно, смогу помирить Юнга и Фрейда. При этом я вспоминала слова мэтра психоанализа о том, что как женщина я обладаю прерогативой более точно наблюдать вещи и оценивать эмоции, чем мужчины.

Поэтому мое отношение к Юнгу и Фрейду стало определяться поселившейся в глубине души надеждой, что, будучи женщиной, я попытаюсь предпринять все необходимые усилия для того, чтобы помирить между собой двух мужчин, которые подчас ведут себя как большие дети.

И действительно, обращаясь ко мне, они оба подчас не скрывали свои обиды. Они не требовали от меня в ультимативной форме сказать, кому я отдаю предпочтение, однако в их размышлениях сквозило неприкрытое желание, чтобы я непременно заняла чью-либо сторону.

Создавалось впечатление, что наши отношения напоминают собой не интеллектуальный, а любовный треугольник, где двое мужчин высказывают ревность по отношению к одной и той же женщине и предпринимают все усилия к тому, чтобы она выбрала себе в спутники только одного из них.

В начале 1913 года Фрейд писал мне о том, что его личные отношения с моим «германским героем» окончательно разорваны и что после того, как он узнал о поведении этого «героя» в щекотливой ситуации, его мнение о Юнге сильно изменилось.

Позднее он выражал сожаление и даже горечь по поводу того, что я все еще люблю Юнга, в то время как их личные отношения пришли к завершению. Фрейд считал, что я так глубоко люблю Юнга только потому, что, ослепленная своими чувствами, я не вижу тех изъянов, которые в нем есть.

В дальнейшем при обсуждении арийства и еврейства Фрейд довольно резко отзывался о Юнге, а в своей работе, посвященной истории развития психоанализа, высказал целый ряд критических замечаний в его адрес.

Фрейд считал, что Юнг заменил половое либидо абстрактным понятием, которое осталось загадочным и непостижимым как для мудрецов, так и для глупцов. Юнг также воспринял убиваемого в мифе об Эдипе отца в качестве «внутреннего отца», от которого следует освободиться во имя обретения самостоятельности. По его собственному выражению, Юнг заменил черенок и вставил новое лезвие, и только потому, что на нем вырезана старая марка, предлагает считать, что это все тот же инструмент, в то время как выдвинутое им новое направление в психоанализе является, по сути дела, уходом от него.

Разумеется, я могла молча выслушивать выпады Фрейда в адрес Юнга, тем более что последний не мог мне простить вступления в Венское психоаналитическое общество. Но я не склонна была занимать двойственную позицию, когда при мне бичевали Юнга. При этом я выступала перед Фрейдом не столько в роли любящей женщины, испытывающей вполне понятные чувства по отношению к своему бывшему терапевту и учителю, сколько в облике психоаналитика, стремящегося раскрыть глаза великого мэтра, в какой-то степени ослепленного поступками того, кого он хотел видеть своим идейным наследником.

Я не отрицала, что, несмотря на все сомнения и колебания, любовь к Юнгу осталась занозой в моем сердце. Об этом я открыто говорила Фрейду, считая, что необходимо быть честной и перед самой собой, и перед ним. Но я со всей настойчивостью, на которую была тогда способна, убеждала его в том, что хочу вернуть Юнга в отчий дом, то есть в лоно психоанализа.

Мне пришлось доказывать Фрейду, что в идейном и личном плане они с Юнгом близки друг другу. Профессор Фрейд просто не догадывается об этой близости, или, возможно, он знает об этом, но не хочет признать данное обстоятельство.

Моя мечта, писала я Фрейду, видеть их вновь друзьями, творчески развивающими теорию и практику психоанализа. Моя скромная миссия как женщины-психоаналитика – восстановить разрушенный мост дружбы между двумя потрясающе талантливыми мужчинами, способными обогатить науку новыми открытиями. И это не является предательством по отношению к Международному психоаналитическому сообществу, из которого вышел Юнг. Напротив, мою позицию следует воспринимать в качестве того удобного для Фрейда и Юнга рычага, с помощью которого совместными усилиями они смогут привнести в мир человека много ценного и достойного.

Трудно сказать, оказали ли мои рассуждения какое-либо воздействие на Фрейда. Скорее всего, все-таки не то, на которое я рассчитывала, поскольку разрыв его личных отношений с Юнгом обернулся в конечном счете отходом от психоанализа части врачей и ученых. Так, в июле 1914 года Цюрихское психоаналитическое общество проголосовало за выход из Международного психоаналитического сообщества.

Тем не менее, подвергнув Юнга критике в работе об истории психоаналитического движения, в последующие годы Фрейд крайне редко высказывал какие-либо соображения по поводу своего бывшего коллеги и его теоретических новаций.

Подобно Фрейду, Юнг отчасти делился со мной своими переживаниями, связанными с разрывом дружеских отношений с мэтром психоанализа. Правда, ему было, на мой взгляд, значительно труднее переживать сложившуюся ситуацию.

Несколько лет тому назад он восторженно говорил мне о своей любви к Фрейду, а теперь оказалось, что эта любовь обернулась для него разочарованиями и обидами.

Не помню точно, спрашивала ли я Юнга о том, зачем он включил в свою книгу о метаморфозах и символах либидо главу «Жертва», или он сам заговорил об этом. Только помню, как он сказал, что, заканчивая данную главу, он уже тогда знал, что публикация будет стоить ему дружбы с Фрейдом. По его собственному выражению, он понимал, что глава «Жертва» потребует жертв и от него самого.

Я не стала спрашивать его, о каких жертвах идет речь, сделав вид, что разрыв с Фрейдом и стал для него той жертвой, на которую он сознательно пошел. Но ведь Юнг сказал о жертвах, а не о жертве. А мне не хотелось в столь трудной для него ситуации рассказывать ему о своих догадках по поводу того, что ради обретения свободы для себя он пожертвовал не только Фрейдом, но и мной.

После разрыва с Фрейдом Юнг не очень-то церемонился в своих оценках прежнего кумира. Он говорил о том, что мэтр психоанализа сам страдал от невроза, симптомы которого были крайне неприятны для него. Он упрекал его также в одностороннем рассмотрении сновидений, в нежелании или неспособности выйти за рамки построенных им психоаналитических конструкций, в том догматизме, с которым тот отстаивал свою теорию либидо. Его возмущало, что Фрейд не захотел понять его новаторские идеи.

Я пыталась успокоить Юнга, говоря ему о том, что нет ничего страшного, если Фрейд действительно не поймет его новаторских теорий. Ну и что с того? Стоит ли осуждать мэтра психоанализа за это? Он так много сделал в области психоанализа, что ему вполне достаточно своей системы знаний, чтобы до конца жизни использовать ее как в исследовательских, так и терапевтических целях.

Мне приходилось объяснять Юнгу, что, несмотря на разногласия между ними, он должен понять Фрейда. Для этого необходима его добрая воля, его желание. Важно, чтобы он не поддавался своим аффектам, не обижался на то, на что не имеет смысла обижаться.