Чтение онлайн

— Бвана, что у тебя там?

— Где?! — спросил я рассерженно, постепенно начиная понимать всю нелепость своего положения.

— Что и где у меня? Ну, покажи пальцем!

Африканец осторожно дотронулся до моих плавок, начал их недоверчиво ощупывать и, наконец, сказал:

— Зачем это тебе?

Я остолбенел.

— Зачем это тебе?

— Ну, ведь знаешь, это так…

Я мялся, не зная, что им сказать. Как объяснить людям, которые видели только девственный лес, что купаться следует в плавках? Поверьте, я и сам в эту минуту вдруг почувствовал, что плавки — это смешная и ненужная выдумка.

— А ну, снимай! — приказал африканец.

Я стянул плавки. Начался самый детальный осмотр, похожий на осмотр призывников в армию.

— Хорошо, бвана! — сказал африканец. — А теперь идем купаться.

Африканцы стали раздеваться, и все сразу изменилось — они смеялись, радовались и с восторженным криком втащили меня в воду. И тогда я понял, почему они не хотели вместе со мной купаться. Они не доверяли нашей европейской выдумке, подозревая, что у меня может быть какая-нибудь болезнь, которую я скрываю. С тех пор в Африке я купаюсь без плавок.

Отиен родом из Кении. Это симпатичный верзила, самоотверженный работник, только немного неуклюжий.

Однажды в буше, когда мы грузили жирафа, голова Отиена оказалась между ящиком и стенкой грузовой автомашины. Африканцы его дернули, к несчастью, там был болт, и от уха Отиена остался только кусок.

А теперь представьте себе мое положение. Отиен кричит от боли, а африканцы над ним смеются, да еще и подшучивают:

— Отиен, что ты скажешь жене, где оставил ухо?

— Ха, ха… мужчина без уха.

Я быстро посадил Отиена в джип, сам сел за руль и гнал по бушу так, как ни на одной охоте. Когда мы приехали в лагерь, вокруг перепуганного и несчастного Отиена собрались все. Правда, никто в этом несчастном случае не видел трагедии, за исключением Отиена и меня. Вокруг царило всеобщее веселье. Я быстро принес аптечку и начал Отиена успокаивать.

— Не бойся, Отиен, сейчас у тебя перестанет болеть.

— Но мое ухо, — плакал он. — Где мое ухо?

Я вынул из аптечки инструменты, обработал рану и быстро «прикрепил» оторванную часть уха. Я был так поглощен работой, что даже не заметил, какая в лагере воцарилась тишина. Африканцы с интересом следили за каждым моим движением. Да, в буше человек должен уметь делать все — даже уши пришивать. Сначала африканцы думали, что я собираюсь отрезать ухо. Правда, все это я понял позже, а тогда мне было не до этого.

— Так… А теперь поехали в больницу, — распорядился я после оказания первой помощи.

В больницу? Слово «больница» вызвало такое же волнение, как если бы в лагере вдруг взорвалась бомба. Ведь мы в девственном лесу, а это не то, что прошел несколько километров — и к твоим услугам медицинская помощь. Совсем наоборот. А тут еще большой начальник готов из-за какого-то одного уха проделать такой длинный путь! В их воображении это не укладывалось.

Мы отправились в больницу. Дежурил как раз индийский врач. Он тоже удивился, когда я его попросил спасти ухо Отиена, предупредив, что гонорар я заплачу сразу же, а размеры гонорара не имеют для меня значения…

Когда мы вернулись в лагерь, голова Отиена была забинтована. Никто не верил, что у него есть ухо. Не верил и Отиен. Пришел день, когда я впервые должен был снять с него повязку. Весь лагерь был на ногах. Весь! Можете представить мое состояние? Признаюсь, что у меня дрожали руки. Стояла мертвая тишина, никто не проронил ни одного слова. Когда повязка была снята, африканцы охнули:

— У него… есть ухо!.. У-у-хо!

Правда, оно было немного толще другого, но оно было… Отиен осторожно, с недоверием ощупал его, а потом попросил, чтобы ему дали зеркало. Долго он ничего не говорил. Потом с благодарностью прошептал:

— Бвана.

Больше он ничего не в состоянии был сказать.

Потом мы устроили небольшое пиршество. Отиену по такому случаю я подарил красивый пестрый платок, который он не снимал ни днем, ни ночью.

Когда я заправлял машину бензином, а это было, примерно, в восьмидесяти милях от нашего лагеря, ко мне подошел африканец и попросил подвезти его в Намал, центральный поселок Южной Карамоджа. У меня тогда было много забот, я ломал над ними голову и поэтому совсем забыл об африканце. Мы сидели рядом и молчали. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я ощутил его присутствие. Пользоваться попутной машиной? Такого здесь никто не знает. Этот человек вел себя по-европейски.

Краем глаза я незаметно стал его разглядывать. Как могло случиться, что я до сих пор не обратил на него никакого внимания? На нем был бежевый чесучевый костюм, модные мокасины, и вообще все, что было на нем, было безупречно подобрано по цвету, качеству и фасону. Неизвестный начал меня интересовать.

— Вы откуда? — спросил я.

— Отсюда, из Карамоджа, — ответил он кратко.

Я посмотрел на его ручку с золотым пером, небрежно вложенную в карман пиджака, на безупречно заглаженные складки его брюк. Неужели этот мужчина отсюда?

— Я долго здесь не был, — сказал он задумчиво немного спустя. — Очень долго…

Он вздохнул. У него было печальное лицо, которое не соответствовало тому впечатлению, которое он производил сначала. Это уже не был беззаботный, элегантный человек, словно сошедший со страниц модного журнала.

— У вас что-нибудь случилось? — спросил я с предельной деликатностью.

— Нет, — ответил он серьезно. Но на мгновение заколебался.

— Я спрашиваю не из любопытства. Иногда человек нуждается в помощи. Иногда так мало нужно — хотя бы несколько добрых слов.

В машине воцарилась тишина. Элегантный африканец с печальным лицом все больше начинал меня интересовать, но я не знал, как завязать разговор.

— О чем вы могли бы больше всего сожалеть? — неожиданно спросил он меня после долгого молчания.

— Это зависит… ну, на это действительно трудно ответить.

— Да, у вас это сложнее.

Сейчас он мне скажет, что мы, европейцы, слишком чувствительны, что африканцы воспринимают жизнь проще и естественнее, и я с ним соглашусь. И необычность нашей встречи для меня сразу исчезнет. Действительно, они очень просто воспринимают жизнь. Например, карамоджа никогда не оплакивают своих покойников. Ведь смерть — это то, что никого не минует, а, следовательно, это совершенно естественное явление. Под вечер мертвое тело выносят из хижины и укладывают головой к заходящему солнцу. Потом уходят. К утру покойника растерзают гиены, шакалы… и ничего от него не останется, может быть, лишь несколько костей. Часто мне приходилось видеть в буше черепа похороненных таким образом карамоджа.

Словом, я ожидал от этой минуты большего и надеялся, что это знакомство не будет обычным приятным разговором двух попутчиков.

— А вы? — спросил я. — О чем вы можете сожалеть?

— О зря потерянном времени.

Не могу сказать, чтобы ответ был оригинальным. Но тон, которым это было сказано, заставил меня продолжать расспросы.

— Вам так кажется?

— Да. Когда-то я мечтал быть таким, как вы.

Я чувствовал, что он подавляет в себе злость. Злость на себя.

— Но что общего это имеет со временем?