Чтение онлайн

Читатель, давший себе труд прочесть начало статьи, может теперь с недоумением остановиться: как примирить рассуждения об анонимности саги с заглавием книги, где рядом с названием текста «Сага об Исландцах», проставлено имя автора Стурла Тордарсон? Подлинная ли это сага, и было ли названное лицо ее полноценным автором? Покажем, что и то, и другое верно, и представим автора русской аудитории, ибо это первый перевод трудов одного из величайших исландцев и, одновременно, одного из крупнейших историков средневековья на русский язык.

Стурла Тордарсон, т. е. Стурла сын Торда, родился в Западной Исландии 29 августа 1214 г. Он был третьим сыном исландского хёвдинга, т. е. вождя, Торда сына Стурлы (1165-1237) и племянником Снорри Стурлусона, т. е. Снорри сына Стурлы (1179-1241), автора «Младшей Эдды» [9] и «Круга Земного» [10] , цикла саг об истории Норвегии, а также вероятного составителя ряда родовых саг, включая «Сагу об Эгиле» [11] . Все перечисленные произведения Снорри давно переведены на русский язык. Стурла, как он сам сообщает в гл. 109 «Саги об Исландцах», в 1235 г. обучался у своего дяди Снорри, хотя более близким союзником Снорри и его прямым продолжателем в литературе был родной брат Стурлы, Олав Белый Скальд (ок. 1210/1212-1259), сочинивший т. н. «Третий грамматический трактат», обнаруживающий явное влияние «Младшей Эдды», и бывший вероятным составителем ряда саг включая «Сагу о Кнютлингах» и «Сагу о Людях из Лососьей Долины». Как и его брат Стурла, Олав был знаменитым скальдом, и Стурла в своих сагах часто цитирует стихи брата. Обстоятельства сложились так, что после смерти отца именно Стурле, а не его старшим братьям пришлось стать главой рода и активно включиться в политическую борьбу. После убийства Снорри Стурлусона в 1241 г., совершенного по приказу норвежского конунга Хакона Старого (1204-1263), Стурла предпринял попытку отомстить убийцам и в начале 1242 г., вместе с Орэкьей, сыном Снорри, проделал знаменитый поход к Палатному Холму (Skalaholt), против Гицура сына Торвальда. К этому времени дни исландской вольности были сочтены, и большинство исландских хёвдингов решало личные проблемы, заключая альянс с норвежским конунгом и давая обещание покорить для него всю страну. Врагов конунга могли убить, как это произошло со Снорри, или насильно выдворить, как это в 1242 г. произошло с сыном Снорри и союзником Стурлы Орэкьей. В 1242-1258 гг. Стурла контролировал часть Северо-Западной Исландии (округа Saurbaer) и в основном поддерживал в распрях своих родственников Торда Какали и Торгильса Заячья Губа. Последние действовали, имея мандат конунга Хакона, которому присягали на верность; Стурла, напротив, упорно отказывался покидать Исландию, вступать в какой-либо альянс с конунгом и призывал всех хёвдингов решать конфликты на основе местных законов, не перенимая общественные институты Норвегии XIII в. Эта активность не осталась незамеченной, и конунг Хакон обоснованно счел Стурлу, как ранее его дядю Снорри, главой антинорвежской партии в Исландии. В 1262 г. ресурсы сопротивления были исчерпаны, и исландцы присягнули конунгу Хакону на всеисландском вече, альтинге, обязавшись навечно платить норвежским конунгам дань. Уже в следующем, 1263-м, году Стурле пришлось под страхом расправы покинуть Исландию и положиться на милость своего врага, конунга Хакона: этот эпизод лучше всего известен по «Пряди о Стурле», составленной учеником Стурлы, Тордом сыном Нарви (ум. 1308). Стурле посчастливилось разминуться с конунгом Хаконом: когда Стурла явился в Норвегию, конунг уже отбыл в военный поход, где умер от болезни в декабре 1263 г. Опальный Стурла в это время находился при наследнике престола, будущем конунге Магнусе Исправителе Законов (1263-1280). Ему удалось войти в милость к конунгу Магнусу и его жене, королеве Ингильборг, и произвести на них впечатление талантами скальда и рассказчика саг. К счастью для нас конунг сполна оценил эти таланты и дал Стурле поручение составить сагу об его отце, конунге Хаконе, на основе грамот и рассказов важных свидетелей — разумеется, из числа ветеранов и руководителей правящей партии Берестяников, которые говорили Стурле, что именно и как ему надо писать [12] . Стурла сумел блестяще справиться с заказом и создать в подцензурных условиях подлинный шедевр, «Сагу о Хаконе Старом», передав не только позицию конунга и его сторонников, Берестяников, но и точку зрения их противников: он умело воспользовался тем, что главный антагонист конунга, ярл Скули, одновременно был тестем главного героя, конунга Хакона, и дедом его заказчика, конунга Магнуса. Поэтому противников конунга было неуместно мазать одной краской или подменять описание недавнего прошлого карикатурой. Стурла показал за борьбой вождей столкновение интересов, выявив за риторикой сторон реальную подоплеку событий. Такой подход потребовал не только глубокого осмысления исторической ситуации, но и досконального освоения материала: Стурла сообщает в «Саге о Хаконе Старом» такие детали политической кухни, которые редко попадают даже в труды историков, освещающих события гораздо более поздних эпох. Благодаря всему этому Стурла создал впечатляющую картину того, как за неполных 60 лет Норвегия из отсталой, раздираемой смутой страны превратилась в мощную европейскую державу. Значение его труда выходит далеко за рамки скандинавской историографии: в Европе XIII-XIV вв. очень немного памятников, сопоставимых с «Сагой о Хаконе Старом» как по широте охвата (внутренняя и внешняя политика), так и по глубине освоения материала. Первая редакция «Саги о Хаконе Старом» была закончена Стурлой в 1265 г., как он сам говорит в гл. 241 этой саги, однако в последние годы жизни Стурла возвращался к тексту саги и дополнял его. Далеко не факт, что Стурла до своего вынужденного пребывания в Норвегии в такой мере владел норвежскими реалиями и интересовался историей современной ему Европы, но полученный им заказ и погружение, пусть насильственное, в сферу большой политики, было для него как для творческой личности весьма плодотворным. Это тем более знаменательно, что Стурла попал в Норвегию уже немолодым: в 1263 г. ему было 49 лет, а в Исландию ему удалось вернуться, по-видимому, лишь в 1271 г. году, в возрасте 57 лет [13] .

«Сага о Хаконе Старом» стала первым шедевром Стурлы Тордарсона на поприще историографии и одновременно вехой его карьеры. В 1271 г. конунг Магнус наконец позволил Стурле вернуться домой вместе с титулом лагмана (logma?r), т. е. в современных терминах, губернатора Исландии. Ранее, в 1251-1252 гг., Стурла уже имел похожее звание законоговорителя (logsoguma?r), но в эпоху народовластия оно имело другое значение: законоговоритель в Исландии выполнял функции председателя всеисландского веча, альтинга, в условиях, когда исполнительной власти и государства как такового не было. Теперь же Стурла был наместником норвежского конунга и должен был внедрять в стране новое, колониальное законодательство. В 1277-1278 гг. Стурла еще раз съездил в Норвегию, а в 1278 г. вернулся обратно, в чине королевского стольника (skutilsveinn), при пересчете на европейскую систему соответствовавшем рыцарскому званию. Отныне его официальной титулатурой было господин лагман Стурла. Эта титулатура есть во всех исландских анналах (летописях), кроме одного — т. н. «Аннала Ресена» (Resens Annall): данный аннал, как показал исландский исследователь Стефаун Карлссон, составлен самим Стурлой, который не проставил собственный титул! [14] .

Во время своего второго приезда в Норвегию Стурла составил «Сагу о Конунге Магнусе Исправителе Законов», как сообщает биограф Стурлы, Торд сын Нарви, — «по письмам и указаниям самого конунга», а также несколько поэм о конунге. Конунг Магнус скончался в 1280 г., и есть все основания думать, что Стурла после его смерти дополнил первый вариант саги. К сожалению, в отличие от текста «Саги о Хаконе Старом», который дошел до нас в полном объеме, от «Саги о Магнусе Исправителе Законов» сохранились лишь фрагменты. Один из сыновей Стурлы Тордарсона, Торд Стурлусон Младший, по сообщению того же Торда сына Нарви, стал придворным священником конунга Магнуса и умер в Норвегии еще при жизни отца, в 1283 г.

К началу 1280-х гг. до Исландии докатились охватившие Европу распри между духовенством и мирянами: короли притязали на земли монастырей и прочее имущество церкви. Стурла был номинальным главой светской власти в Исландии, но одновременно убежденным христианином. Для людей его склада и образования, с некоторыми оговорками, подошел бы современный термин «интеллигент», но в его дни их называли просто «добрыми клириками»: Стурла добровольно сложил с себя звание лагмана, уступил усадьбу своему сыну Снорри, нареченному в честь дяди, великого Снорри Стурлусона Старшего, перенес свой хутор на маленький остров и провел последние годы жизни как частное лицо. Скончался великий поэт и историк, согласно его биографу и ученику Торду сыну Нарви, в день своего семидесятилетия, 29 августа 1284 г. К этому времени его литературное наследство, о котором мы вправе судить, помимо «Саги о Хаконе Старом» и «Саги о Магнусе Исправителе Законов», составляли еще два грандиозных текста, каждый из которых уникален: «Сага об Исландцах», повествующая о закате народовластия в Исландии, и оригинальная версия «Книги о Заселении Земли», т. н. «Книга Стурлы», подробно излагающая историю заселения Исландии скандинавскими колонистами в VIII-X вв. и содержащая свод генеалогий, ведущих от первопоселенцев к людям XI-XIII вв. Кроме того, комментаторы почти единодушно приписывают Стурле авторство т. н. «Саги о Христианстве» (Kristni saga), повествующей об истории крещения Исландии и первых миссионерах: фрагменты этого произведения позже вошли в некоторые родовые саги, в том числе в «Сагу о Ньяле». Степень участия Стурлы в записи таких родовых саг, как «Сага о Людях из Лососьей Долины», «Сага о Людях с Песчаного Берега» и «Сага о Греттире», неочевидна [15] . Но Стурла, в любом случае, был крупнейшим знатоком родовых саг и должен был знать все тексты, записывавшиеся в Исландии в его время.

«Сага об Исландцах», перевод которой впервые публикуется в настоящем издании, формально относится к т. н. сагам о недавних событиях: Стурла составлял ее между 1275 г. и 1284 г., скорее всего, в последние годы жизни, после 1280 г. Самые поздние события саги происходят в 1264 г. Тем самым дистанция между моментом записи и излагаемыми событиями к концу саги меньше двух десятилетий. Но ни одна из саг о недавних событиях не покрывает такого большого отрезка времени, как «Сага об Исландцах»: почти 80 лет (1183-1264), т. е. минимум три поколения. Вероятно, на замысел Стурлы повлияли некоторые родовые саги с охватом трех-четырех поколений [16] , хотя такая картина не совсем типична и для жанра родовой саги. Но решающий импульс, по нашему мнению, Стурла получил от составления «Саги о Хаконе Старом»: долгая жизнь этого конунга тоже заняла более полувека. Столь же значим был схваченный Стурлой контраст между первым и последним временными планами саги: от анархии и смуты в Норвегии на момент рождения будущего конунга Хакона к сильной центральной власти и законопослушному обществу в год его кончины. Не менее сильный контраст, только со знаком «минус», предстает читателю «Саги об Исландцах»: от мирной и успешно решавшей локальные конфликты исландской общины, на момент смерти деда и полного тезки автора саги, Стурлы Тордарсона Старого (1183 г.), к погрязшей в распрях, разоренной и порабощенной стране, на момент последней расправы ставленника норвежских конунгов, ярла Гицура сына Торвальда, над своими врагами (1264 г.). Для Стурлы, как и для многих его современников, это была трагедия их жизни, и хотя канон саги сильно ограничивал его в выражении личных чувств, он не мог и не хотел целиком вставать на точку зрения, столь выигрышную для «Саги о Хаконе Старом», и представлять ход событий как торжество исторического прогресса. Однако Стурла был слишком выдающимся историком и слишком проницательным человеком, чтобы объяснять упадок родной страны происками вредителей или просчетами вождей. «Сага об Исландцах» история общества, неумолимо идущего к краху, и в ней нет положительных героев: таковыми не являются ни отдельные вожди, ни, тем более, их семьи. Вина в равной мере лежит на всех: противниках конунга, давших ему повод для вмешательства в исландские дела, и сторонниках конунга, послушно приводивших его приказы в действие, мирянах, потерявших человеческий облик и позабывших христианские заповеди, и духовенстве, не понимавшем потребностей страны, озлобленных работниках, рвавшихся грабить и убивать, и трусливых бондах, легко поддававшихся нажиму, расчетливых интриганах и безответственных авантюристах: все эти типы людей обильно представлены на страницах «Саги об Исландцах». Но особенно тяжка вина элиты страны, тех, кто щедрее других был одарен от природы, но проявил малодушие или тщеславие: тут Стурла создал запоминающиеся портреты своего дяди Снорри и своего двоюродного брата Стурлы сына Сигхвата.

Неясно, желал ли Стурла открыто обличить соплеменников, но даже если у него было такое намерение, он мог добиться цели единственным способом: правдиво и убедительно рассказав о событиях, случившихся в стране за восемьдесят лет, в форме, доступной всем, т. е. в жанре саги. И он обратился к этому жанру. Но сага предписывала отстраненное отношение к материалу: в сагах о недавних временах, где рассказывалось о Норвегии, такая установка поддерживалась тем, что речь шла хотя и о близкой, но все же чужой стране. Напротив, «Сага об Исландцах» повествует о событиях, которые так или иначе затрагивали каждого исландца XIII в., и в которых рассказчик принимал самое непосредственное участие. Сейчас мы можем только гадать, каковы были личные причины, побудившие Стурлу на склоне лет воплотить столь трудный замысел в жанре саги, по сути дела, не имея предшественников: может быть, он хотел очистить совесть или внятно сказать о собственной роли, или же раскрыть сведения, доступные немногим. Но, вероятно, он опасался также, что никто, кроме него, не сможет надлежащим образом поведать о пережитом, и чувствовал ответственность перед потомками. Так или иначе, композиция и манера «Саги об Исландцах» разительно отличается от композиции и манеры двух саг, записанных непосредственно перед ней, «Саги о Торде Какали» и «Саге о Торгильсе Заячья Губа». Стурла наверняка знал оба эти текста, записанные в период ок. 1271-1280 гг. Данные саги представляют собой жизнеописания родичей Стурлы — его двоюродного брата Торда Какали сына Сигхвата (ум. 1256) и его племянника Торгильса Заячья Губа (ум. 1258 г.): Стурла упомянут в обеих, причем автор второй из них, некто Торд Хитнесинг, оставил любопытные заметки о личных встречах с ним [17] . В остальном эти саги несходны. «Сага о Торгильсе Заячья Губа» Торда Хитнесинга — типичный образец пристрастной апологетики, когда почти все действия героя оправдываются, а его противники изображены в черном свете. Рассказчик «Саги о Торде Какали», напротив, сообщает массу негативных сведений как о протагонисте, так и о его врагах. Эта сага реализует другой распространенный в корпусе саг, да и в европейской культуре нового времени, стереотип, когда действия сторон оправдываются тем, что и те, и другие стоят на одинаково низком уровне морали. Квинтэссенцией «Саги о Торде Какали» служит эпизод, где Торд Какали велит составить длинный список (или свиток: rolla long) своих обид и зачитать его перед конунгом Хаконом в присутствии главного врага, Гицура сына Торвальда, после чего Гицур подтверждает конунгу, что список Торда правдив, однако и ему, Гицуру, было бы нетрудно составить подобный. Для Стурлы Тордарсона, как показывает «Сага об Исландцах», ни наивная апологетика Торда Хитнесинга, ни циничная манера рассказчика «Саги о Торде Какали», предлагавшего «длинный список» человеческих мерзостей, были одинаково неприемлемы и не соответствовали важности задачи.

Читатель сам сможет увидеть и оценить, как развертывается «Сага об Исландцах»: Стурла совместил ранее опробованный им в «Саге о Хаконе Старом» летописный принцип росписи важнейших событий по годам с географическим принципом, характерным для родовых саг и для «Книги о Заселении Земли» [18] . В ряде случаев Стурла отдает предпочтение последнему и нарушает хронологическую последовательность событий там, где этого требует логика развития распри: отступления или забегания вперед всегда оговариваются. Время ключевых событий четко задано по церковному календарю, а прочие события сверены с ними и синхронизированы друг с другом. «Сага об Исландцах» расписана с неслыханной для своего времени хронологической точностью, что несомненно входило в задачу Стурлы: порой мы даже по оставленным Стурлой перекрестным ссылкам можем исправлять ошибки в позднейших списках саги! Нечего говорить, сколь благодарны Стурле современные историки, чтущие в нем великого собрата. В то же время филологи наших дней явно недооценивают литературной изощренности его текста [19] . Стурла, наверное, был бы рад тому, что ученые потомки воспринимают его прежде всего как человека, говорящего с ними на языке фактов, и пропускают стилистические приемы, понадобившиеся для того, чтобы убедить воспитанную на сагах древнеисландскую аудиторию в истинности рассказа. Но современный читатель, в том числе читатель-историк, извлечет из его текста куда больше информации, если прочтет его именно как исландскую сагу [20] .

Одним из принципов любой саги является отбор материала: «Сага об Исландцах» концентрируется на тех событиях, которые меняют баланс власти в стране и скреплены причинной связью. Для поэтики родовых саг характерно совмещение двух планов — событий жизни рядовых людей и распрей вождей. В лучших образцах жанра два данных плана переплетены столь плотно, что все упоминаемые события сливаются в единый поток, подхватывающий выдающихся личностей и ломающий их судьбу. Этот фаталистический эффект в духе известного стихотворения, где враг вступает в город, не щадя пленных, «оттого, что в кузнице не было гвоздя», коренится в самом саговом письме, отбрасывающем детали, нерелевантные для понимания последующих событий. При этом оценка действий персонажей (не обязательно озвучиваемая рассказчиком) определяется тем, как они повлияли на судьбу более значительных людей и на развитие более важных конфликтов. Ср. такие стандартные, регулярно повторяющиеся в сагах ситуации, где некто не предупредил героя об опасности, хотя имел такую возможность, или подставил своей просьбой достойного человека, втянув его в распрю и т. п. Стурла сохраняет в «Саге об Исландцах» многоплановость рассказа, но использует разные схемы подачи материала. В части эпизодов показано, как действия рядовых людей перерастают в распри между целыми округами — данный шаблон можно считать заимствованным из родовых саг. В других эпизодах, напротив, показано, как конфликт между хёвдингами влияет на судьбу рядовых исландцев — данный шаблон свойствен, в первую очередь, сагам о недавних событиях. Но, в отличие от родовых саг, в тексте Стурлы личная судьба того или иного хёвдинга или успехи его семейства не являются предметом конечного интереса и не могут служить ориентиром для оценки событий. В «Саге об Исландцах» положительных персонажей нет, соответственно, поступки людей бессмысленно соизмерять тем, что они способствовали, к примеру, торжеству некого Торда над неким Харальдом, возвышению Западной Исландии в ущерб Южной или наоборот. Стурла, между тем, остро нуждался в способах выразить личное отношение к происходящему и направить читателя, внушив ему свою концепцию. Он прибег к трем приемам: 1) замаскировал ряд авторских комментариев, внедрив их в описание ситуации, 2) вложил собственные оценки в уста избранных персонажей, представив их слова как пророчества о будущем, высказанные в присутствии очевидцев, 3) выделил ключевые моменты ссылками на чудеса и знамения. Отступления последнего типа почти всегда связаны в «Саге об Исландцах» со скальдическими стихами, они в равной мере адресованы наивному читателю, понимающему все буквально, и читателю подготовленному, улавливающему за текстами, произносимыми призраками и скальдами прошлого, знакомые мотивы и литературные аллюзии из эддической, скальдической поэзии и саг. Нельзя сказать, что Стурла был первым рассказчиком саг, который прибег к данным приемам, но он, несомненно, применил их наиболее последовательно. Обратим внимание на некоторые неочевидные места.

В ряде глав «Саги об Исландцах» можно уловить печальную иронию автора. Так, в гл. 5 рассказывается о том, как два соседних бонда «не поладили, собирая ивняк на горе», и нашли «много иных причин для неприязни друг к другу». Как и положено в саге, сообщается об этом не ради бытовых деталей, но потому, что мелкий конфликт из-за упрямства сторон и подначивавших их людей («в тяжбу внес свою лепту Хамунд, и поладить миром не удалось») перерос в крупную распрю. Тот же мотив возникает далее в гл. 28, где рассказывается о том, как поссорились два хёвдинга: услышав о том, что «...Халль и Кальв весьма недолюбливали друг друга. Для этого было много оснований», читатель вправе заключить, что основания Халля и Кальва для недовольства друг другом были никак не менее серьезны, чем сбор ивняка в гл. 5, а последствия будут еще более тяжелыми. Правого в таких распрях искать бесполезно, ибо, как говорится далее о тех же Халле с Кальвом: «Каждый защищал свою сторону с большим пылом, ведь большинству тех, кто держит речи и отстаивает тяжбу, собственные доводы кажутся самыми весомыми». Столь же гротескна коллизия гл. 33: здесь сообщается, как в 1216 г. между двумя округами возникла смертельная вражда из-за того, что один холостяк «затеял шашни» с вдовой из соседней долины. В итоге «жить в округе стало небезопасно», и романическое приключение окончилось битвой с участием двухсот человек. Стурла не воспринимал подобное как анекдот: он знал, что за бытовой неприязнью часто стоит борьба за влияние, но он не склонен оправдывать поступки интересами сторон. В гл. 94 рассказывается, как негодяи, священник Магнус из Мелкого Залива и его сыновья, в 1233 г. изготовили подметное письмо и натравили своего хёвдинга Орэкью на его зятя и друга Одда, контролировавшего соседнюю округу. В результате вероломного набега Одд погиб. Этот гнусный поступок по-своему логичен, ибо, как поясняет Стурла, «между Людьми из Ледового Фьорда и жителями Окраинных Фьордов была древняя вражда, и большинство тех, кто высказался, лишь усугубили дело». Другими словами, часть населения не была заинтересована в сохранении мира, и хватило одной провокации, чтобы нарушить его. Это не повод сочувствовать провокаторам: далее, в гл. 105, читатель вряд ли огорчится, узнав, что один из них, Снорри сын Магнуса, после очередного заговора будет убит в 1235 г. тем же Орэкьей. В концепции Стурлы большинство т. н. вождей — нс герои, а рабы обстоятельств, проводящие волю стоящих за ними клик. Риторика и поводы для вмешательства не имеют решающего значения. В гл. 39 рассказывается о конфликте вздорного человека по имени Лофт с Бьёрном сыном Торвальда: необоснованность претензий Лофта вынужден признать даже его собственный дядя, хёвдинг Сэмунд сын Йона. Рассказчик родовой саги этим бы и удовлетворился, дав портрет негодяя, из-за которого разгорелась распря. Но Стурла смотрел глубже: формальная неправота Лофта и его мерзкий нрав лишь ширма для истинных причин: «У дрязг Бьёрна с Лофтом была и глубокая подоплека (sic. — А. Ц.): Людям из Одди было крайне не душе, что Люди Ястребиной Долины приходят к власти к востоку от Реки. В этом с Лофтом были заодно сыновья Сэмунда, Харальд и Вильхьяльм, которые к этому времени сильно возмужали». Конечно, личные особенности тоже имели значение: из-за вздорности Лофта им было легче манипулировать, чем пользовались более хладнокровные люди, в частности Снорри Стурлусон.

Не все персонажи «Саги об Исландцах» изображены как пешки. Композиционным центром текста служат фигуры самых значительных, по мнению Стурлы, личностей своего времени, определявших судьбу современников епископа Гудмунда сына Ари (1163-1237), Стурлы сына Сигхвата (1199-1238) и Гицура сына Торвальда (1209-1268). Сага регулярно возвращается к ним, не только рассказывая об их действиях, но и передавая их речи, оценки и пророчества о грядущих событиях. Примечательно, что в данном ряду нет Снорри Стурлусона — не из-за того, что Стурла отрицал заслуги дяди или лично враждовал с ним (ни то, ни другое не подтверждается), а из-за слабости Снорри как политика и человека. Масштаб личности епископа Гудмунда, Стурлы сына Сигхвата и Гицура подчеркнут тем, что мы видим их глазами современников, а в ряде случаев и современников их глазами. Снорри в последнем отказано: в «Саге об Исландцах» у него нет права голоса: о его пути красноречиво говорят его дела и бесславный конец (гл. 151). Епископ Гудмунд, Стурла сын Сигхвата и Гицур — неоднозначные и противоречивые фигуры: судя по саге, у каждого из них было больше врагов и недоброжелателей, чем друзей. Но они — избранные, ибо им было дано повернуть ход истории, и в этом смысле заслуживают больше внимания саги, чем популярный Сэмунд сын Йона (ум. 1222 г.) или сугубо положительный, но рано устранившийся из борьбы за власть отец автора, Торд сын Стурлы (ум. 1237 г.). Ни епископ Гудмунд, ни Стурла сын Сигхвата, ни Гицур не изображены апологетически. Стурла в реальной жизни пересекался со всеми тремя. Он успел застать последние годы жизни епископа Гудмунда, а впоследствии общался с биографом последнего, аббатом Ламбкаром сыном Торгильса (ум. 1249 г.). В распрях епископа с хёвдингами Стурла и его отец Торд участия не принимали, но оказывали опальному епископу помощь, противопоставляя себя тем самым своей родне. В «Саге об Исландцах» епископ изображен как борец за веру, но отстаивать права церкви он мог лишь благодаря своим вооруженным сторонникам, а их действия Стурла не принимал и не оправдывал. Стурла был на 15 лет младше своего двоюродного брата Стурлы сына Сигхвата, в 1236-1238 гг. пытавшегося покорить Исландию: Стурла вынужденно примкнул к нему и сражался на его стороне в 1238 г. в Битве на Дворе Эрлюга (?rlygsta?ir), где Стурла сын Сигхвата пал. «Сага об Исландцах» свидетельствует, что ее автор находился под обаянием личности своего тезки: в ряде эпизодов он любуется талантами и размахом двоюродного брата, хотя и осуждает его за жестокость и жажду власти [21] . Гицур и Стурла Тордарсон большую часть времени были врагами и не имели причин питать друг к другу симпатию: тем не менее, в 1253 г. они помирились и решили скрепить мировую браком дочери Стурлы, Ингибьёрг, с Халлем, первенцем Гицура. Свадьба Ингибьёрг и Халля была сыграна на усадьбе Мошкарное Болото (Flugumyrr) и окончилась трагедией: 22 октября 1253 г. враги Гицура, многие из которых перед этим сидели на свадьбе, сожгли его усадьбу. Погибли все сыновья Гицура и его жена Гроа: самому Гицуру чудом удалось спастись, а Ингибьёрг вытащили из огня. В ночь сожжения Стурлы на хуторе не было, но его люди обороняли дом, защищая Гицура. Стурла в «Саге об Исландцах» описывает Сожжение на Мошкарном Болоте как преступление против человечества, а поджигателей (правда, не в прозе, а в скальдических стихах от чужого имени — жанр саги накладывал ограничения на прямое выражение чувств!) называет «выродками» (mannhundar) [22] . После сожжения обычно осторожный Стурла искал повод отомстить поджигателям, главари которых были его родичами, соседями — а в прошлом еще и союзниками. Случай представился ему 19 июля 1255 г., когда организованная Стурлой коалиция разбила в Битве на Поперечной Реке (?vera) Эйольва сына Торстейна и Хравна сына Одда. Главарь поджигателей Эйольв пал, а его союзник Хравн бежал — впоследствии он был злейшим врагом Стурлы. По иронии судьбы Стурле, одному из самых мирных людей своего времени, довелось сражаться в первых рядах (в данном случае это не только клише, но факт, подтвержденный современниками [23] ) в последней крупномасштабной битве в Исландии. В 1258-1261 гг. Стурла поддерживал Гицура, правда, это не принесло ему выгоды (см. гл. 197). Весьма вероятно, что Стурла был в числе советчиков Гицура, убеждавших его саботировать поручение конунга Хакона о приведении исландцев к присяге, и почти несомненно, что Хравн и прочие враги Стурлы именно в такой форме донесли об этом конунгу [24] .