Сахаровский сборник
Шрифт:
3 февраля 1981 г.
А. Д. Сахаров направляет письма с просьбой о помощи академикам Я. Б. Зельдовичу и Ю. Б. Харитону.
Май 1981 г.
А. Д. Сахаров: «…После получения Лизой Алексеевой необоснованного отказа и угроз я решил еще раз обратиться к Брежневу, на этот раз с подробным письмом (отослано 26 мая). В письме я вновь рассказал о деле Лизы, привел аргументы, показывающие необоснованность отказа ей. В заключение я писал: «Я обращаюсь к Вам как к Председателю Президиума Верховного Совета СССР, чья подпись стоит под Заключительным Актом совещания в Хельсинки и другими важнейшими документами, и как к человеку, лично знавшему меня с 1958 года… У Вас, я уверен, нет оснований сомневаться в моей субъективной честности и искренности. Я готов нести личную ответственность за свою общественную и публицистическую деятельность в соответствии с законами государства. Но то, что происходит со мной и вокруг меня, — бессудная высылка, круглосуточный надзор и изоляция, кража личных и научных записей органами КГБ. В особенности же недостойным является использование КГБ для мести и давления на меня судьбы моей невестки. Это неприкрытое заложничество, и настоящим письмом я ставлю Вас об этом в известность. Недопустимость заложничества неоднократно провозглашалась представителями СССР… Я обращаюсь также с просьбой помочь в деле выезда Алексеевой к главам ряда иностранных государств…» Никакого ответа на это письмо, как и на телеграмму в 1980 году, не было. Тогда же — в мае или июне 1981 года — я сказал Люсе: «Мне кажется, что исчерпаны все средства, кроме голодовки». Она в принципе со мной согласилась».
[1. С. 804—805]
Сентябрь. А. Д. Сахаров обращается к иностранным участникам X Европейской конференции по физике плазмы и управляемому термоядерному синтезу (Москва, сентябрь 1981 г.) с просьбой о поддержке в деле Лизы Алексеевой. Большая группа иностранных ученых подписала петицию в поддержку А. Д. Сахарова, текст которой был вручен председателю конференции академику Е. П. Велихову. Дальнейшая судьба этого документа неизвестна.
Тогда же А. Д. Сахаров обратился и к советским участникам этой конференции — академикам П. Л. Капице, Б. Б. Кадомцеву и Е. П. Велихову.
А. Д. Сахаров:
«…Ни один из них никак не реагировал на мои письма. [26] В сентябре 1981 года мы узнали, что в ноябре Л. И. Брежнев поедет в ФРГ для важных переговоров с канцлером Гельмутом Шмидтом и другими высшими руководителями ФРГ. К этому времени мы уже окончательно пришли к мысли, что никакого другого способа добиться выезда Лизы к мужу», [27] кроме голодовки, реально не существует (дальнейший ход событий только подтвердил это). Поездка Брежнева за рубеж создавала психологические и политические условия, при которых голодовка имела наибольшие шансы на успех. Нам обоим было ясно, что такой случай больше может не повториться. Очень существенно было также, что наши предыдущие двухлетние усилия — письма, документы и обращения — тоже не только показали свою недостаточность, но и сделали Лизино дело достаточно широко известным, наше решение о голодовке в этих условиях не выглядело как сумасбродство и понималось очень многими (не всеми, конечно) как вынужденное и единственно возможное. <...>
26
Как теперь стало известно (см., напр., 8), академики П. Л. Капица и Ю. Б. Харитон обратились тогда в приватном порядке к председателю КГБ Ю. В. Андропову с просьбой облегчить положение Сахарова, но получили категорический отказ.
27
В июне 1981 года в штате Монтана Алексей Семенов вступил с Елизаветой Алексеевой в заочный брак. В США есть несколько штатов, законодательство которых допускает заочное бракосочетание.
В первой половине октября мы подготовили и разослали множество писем и документов, в которых просили о поддержке наших требований, в том числе мое письмо, фактически второе, канцлеру ФРГ Шмидту и разосланное во много адресов и потом широко опубликованное «Письмо иностранным коллегам» <...>
Я подготовил также телеграмму Брежневу и Александрову, в которых сообщал о голодовке, но пока, по просьбе Люси, медлил с их отправкой — это был тот шаг, после которого отступления уже не могло быть. <…>
К 20 октября мы решили, что откладывать отправку телеграмм Брежневу и Александрову больше нельзя. 21 октября утром я отправил эти телеграммы, в них был назван срок начала голодовки — 22 ноября 1981 года, за день до приезда Брежнева в ФРГ. «Мосты были сожжены». Конечно, у КГБ все еще была в оставшийся месячный срок возможность «мирного исхода». Они избрали другое. <…>
Люся в Москве в недели, предшествовавшие голодовке, столкнулась с тем, что многие знакомые и друзья, в особенности многие инакомыслящие, не одобряют и не понимают нашего решения. <...>
Особенно было плохо то, что многие наши друзья-диссиденты направили свой натиск на Лизу — и до начала голодовки, и даже когда мы ее уже начали, заперев двери в буквальном и переносном смысле. Лиза, якобы, должна предотвратить или (потом) остановить голодовку, ведущуюся «ради нее»! Это давление на Лизу было крайне жестоким и крайне несправедливым. Должно было быть ясно, что Лиза никак не влияла на наши решения и не могла повлиять. Что же касается того, что голодовка велась ради Лизы (и Алеши), то и это верно только в очень ограниченном смысле. С более широкой точки зрения голодовка была необходимым следствием нашей жизни и жизненной позиции, продолжением моей борьбы за права человека, за право свободы выбора страны проживания — причем, и это очень существенно, в деле, за которое с самого его возникновения и я, и Люся несем личную ответственность. Вот, собственно, я и ответил сразу всем своим оппонентам. Я свободно принял решение о голодовке в защиту Буковского и других политзаключенных в 1974 году, тогда мало кто возражал. Сейчас наши основания к голодовке были еще более настоятельными, категорическими. Еще несколько замечаний. В возражениях некоторых оппонентов я вижу нечто вроде «культа личности», быть может, правильнее будет сказать — потребительское отношение. Гипертрофируется мое возможное значение, при этом я рассматриваюсь только как средство решения каких-то задач, скажем, правозащитных. Бросается также в глаза, что оппоненты обычно говорят только обо мне, как бы забывая про Люсю. А ведь мы с Люсей голодали оба, рисковали оба, оба не очень здоровые, немолодые, еще неизвестно, кому труднее. Решение наше мы приняли как свободные люди, вполне понимая его серьезность, и мы оба несли за него ответственность, и только мы. В каком-то смысле это было наше личное, интимное дело. Наконец, последнее, что я хочу сказать. Я начал голодовку, находясь «на дне» горьковской ссылки. Мне кажется, что в этих условиях особенно нужна и ценна победа. И вообще-то победы так редки, ценить надо каждую!
[1. С. 806—812]
Декабрь
Информация бюллетеня «В»:
«Положение академика Сахарова
22 декабря, находясь в больнице, А. Сахаров перенес сердечный приступ. Лечащий врач — профессор Вагралик.
24 декабря Сахаров был выписан из больницы под предлогом необходимости освободить место в палате. <...>
26 декабря сердечные боли возобновились — более недели Сахаров не выходил из дома.
24 января (1982 г.) А. Сахаров направил письмо академику Александрову, где сообщал, что уже в течение двух лет он лишен медпомощи со стороны АН. В связи с участившимися болями в сердце Сахаров ходатайствует о помещении его в санаторий Академии наук.
[2, В — 67]
30 декабря
Телеграмма
Тбилиси, ЦК КП Грузии
Первому секретарю Э. А. Шеварднадзе
«В последние месяцы ссылки вновь арестован Мераб Костава, ранее осужденный на три года лагеря и два года ссылки, узник совести. Я считаю его благороднейшим человеком. Ваше отношение может быть иным. Но он отбыл наказание. Причина нового ареста — протест Коставы против задержания органами милиции в доме Коставы его гостя — ранее ему не известного человека, расцененный как оскорбление милиции. Во имя славной грузинской традиции гостеприимства, во имя чести грузинского народа я умоляю вас о помощи в деле Коставы.
[2, В — 67]
1982
19 января
А. Д. Сахаров дает заочное интервью корреспонденту ЮПИ.
«Вопрос: Отражает ли решение разрешить Лизе Алексеевой выехать из СССР какое-нибудь улучшение в отношении СССР к проблеме прав человека, или же решение было исключительным?
А. Д. Сахаров: В официальном сообщении о разрешении на выезд Лизе власти сочли необходимым подчеркнуть, что это решение — на самом деле единственно законное — принято в порядке исключения. Мы знаем, что оно явилось результатом мировой международной поддержки наших требований и нашей твердости; до самого последнего дня власти пытались запугать и сломить нас, для этого мою жену и меня насильно разделили при госпитализации, еще 8 декабря (в день, когда это решение было принято) утром всячески запугивали. Решение было исключительным, но достижение положительного решения имеет общее принципиальное значение для борьбы за права человека вообще, для понимания людьми на западе положения в СССР, в частности потому столь многие и примкнули к этой борьбе, а не только в силу моего личного авторитета. <...>
Вопрос: Означает ли введение военного положения в Польше конец профобъединения «Солидарность»?
А. Д. Сахаров: Движение 10 млн человек, осознавших свои права и силу, борющихся за лучшее, более справедливое и жизнеспособное плюралистическое общество в рамках существующей системы — не может быть бесследным, какой бы безрадостной и сложной ни была бы ситуация сейчас. <...>
Вопрос: Движение инакомыслящих в СССР дезорганизовано. Есть путь реорганизовать его?
А. Д. Сахаров: Сила борьбы за права человека — не в организации, не в числе участников. Это сила моральная, сила безусловной правоты. Это движение не может исчезнуть бесследно. Уже сказанное слово живет, а новые люди со своими неповторимыми судьбами и сердцами вносят все новое и новое.
Горький
А. Сахаров»
[2, В — 67]
20 января
А. Д. Сахаров направляет президенту Франции Миттерану письмо в защиту Марченко, Стуса, Орлова, Коставы, Болонкина, Некипелова, И. Ковалева и Щаранского: