Сакральный футбол
Шрифт:
– Вы хотите сказать, доктор Хайслер, что у андроидов есть душа? – спросил магистр 2-й ложи.
– Я бы назвал это иначе, сэр. Я бы назвал это энергоинформационным центром, или монадой. Вы ведь прекрасно знаете, что любой структурно организованный объект или система, будь то компьютер или автомобиль, способен с течением времени формировать свои полевые структуры. Когда они сформированы, объект может привлечь из тонких мерностей неких сущностей. Миры, находящиеся в другой мерности, полны этих сущностей. Тут есть элементалы, развоплощенные духи животных и даже людей; всякого рода зависшие плазмоиды-призраки и прочее. Их присутствие и влияние на наш мир нельзя игнорировать. Явление одержания или сумасшествия связано именно с их внедрением в полевые оболочки человека…
– Нельзя ли ближе к делу, доктор Хайслер? – с нетерпением бросил магистр Виндинг-Бронс.
– Так вот, раз эти сущности способны внедриться даже в объекты, созданные из косной материи, то что тогда можно говорить о таких системах, как симбиоз человека и робота? Разумеется, монады стремятся их заселить! Ведь это готовый структурно организованный объект, к тому же относящийся к биосфере.
– Так блокируйте! – вскричал Фергюссон. – Какие, к черту, монады? Не дайте им входить, и все!
Хайслер улыбнулся.
– Господин Фергюссон! Вы могли повлиять на то, какая монада внедрится в тело вашей внучки, что недавно родилась?..
Фергюссон насупился, но не нашел что ответить. Хайслер между тем продолжал:
– Мы не можем в полной мере предотвратить внедрение в андроидов свободных монад из тонкого мира! Пожалуйста, господа магистры, примите это во внимание! Вот главная проблема всего проекта. Самое сложное заключается в том, что в человекоподобных существ внедряются по большей части «зависшие» монады развоплощенных людей. Они зависли в нижних мирах и не ушли, куда положено, после смерти тела. А зависли они, потому что нехорошо себя проявили в нашем трехмерном мире. Это не самые лучшие монады, поверьте… Выводы делайте сами, господа…
– Это очень важное пояснение, мистер Хайслер, – согласился магистр Виндинг-Бронс. – Теперь мы лучше представляем себе всю сложность задачи…
Наступила пауза. Маги молчали, обменивались многозначительными взглядами. Через некоторое время все присутствовавшие на совещании отправились на ужин.
Глава 7
Сон был тревожный и тяжелый. Это был то ли каземат, то ли какое-то специальное заведение, но явно средневековое; причем это точно была Европа. Чьи-то шаги и голоса гулко отражались от высоких сводов каких-то зал; это были мужские голоса, а язык иностранный, похожий на испанский или итальянский. Воздух висел тяжелый, угадывались какие-то испарения – то ли крови, то ли горелого мяса; также различались запахи гниения. Периодически по этому пространству разносились душераздирающие крики. Они возникали будто бы ниоткуда, резко и страшно, и сразу выходили на высокие, отчаянные ноты; потом вдруг резко обрывались.
Он лежал, прикованный цепью на железной кровати. Вся его спина ныла медленной, стылой болью, так как железная кровать вся была утыкана металлическими острыми шипами, которые глубоко вонзились в его тело. Один из шипов воткнулся в его голову – в том месте, где она переходила в шею; этот шип доставлял наибольшие страдания. Он не мог полностью видеть свое тело, но угловым зрением угадывал, что оно обнажено и все наискось пересечено цепями. Такими же цепями были прикованы и его руки: левая – к металлической решетке, правая – к железной балке, протянувшейся вдоль кровати.
Душевное состояние было ужасное: липкий тяжелый ужас, страх, боль, скорбь застыли единым комком в районе сердца, и изгнать этот страх было невозможно; было очень четко осознаваемо, что оборвет его только смерть. Ее близость ощущалась и понималась всем, что составляло его существо: телом, душой и чем-то еще, что невозможно было определить никоим образом. Ни двинуться, ни тем более приподняться не было никакой возможности; тело казалось ему невозможно, непозволительно мягким и уязвимым в соприкосновении с холодным, бездушным, причиняющим мучительную боль металлом.
Он услышал, как из общего гула шагов выделились те, что относились именно к нему. Эти шаги приблизились, и возле его кровати их шарканье оборвалось. Он скосил глаза налево. Перед ним стояли два человека в черных капюшонах, окаймленных белою полосой. Один что-то держал в руках, но, что именно, видно не было. Один был сед и немолод, второй был мужчиной лет сорока с черными смолистыми волосами и пронзительным, горевшим нехорошим огнем взглядом. Взгляд старого был отстраненно-равнодушным. Они постояли молча некоторое время. Затем начали креститься и тихо молиться, бормоча какой-то текст на испанском.
Молитва была короткой. Потом молодой что-то поднял и поднес совсем близко к его лицу, чтобы он видел. И тогда он увидел, что это было. Это была клетка с кривыми черными прутьями, в которой возились две жирные большие крысы. Увидев его, они замерли на миг; затем продолжили свое проворное суетливое рысканье по дну клетки.
Предвестие чего-то совсем ужасного охватило его. Он хотел кричать, что-то сказать, и голова было приподнялась, стремясь оторваться от шипа, но снова откинулась и налетела на него. Стон вырвался из уст его, и струйка свежей крови вытекла из того места, где шип вонзился в его затылок, и потекла на грудь. Он почувствовал, что они поставили клетку на его обнаженный живот, однако крыс на животе не чувствовал. Но затем более молодой что-то сделал с клеткой, и вот тогда… Тогда он почувствовал на животе ерзанье остреньких жестких кисточек. Двое людей некоторое время стояли рядом и, видимо, смотрели на крыс. Потом старший что-то произнес, и они медленно удалились.
Крысы некоторое время бегали по животу. Затем одна замерла. И сразу же после этого он почувствовал острую боль: зубки крысы вонзились в его плоть. Он вскрикнул. Струйка крови потекла по животу на его бок. Крыса начала вгрызаться глубже. И вскоре отхватила целый кусок его тела. Разряды болезненных судорог, острые иглы холодных мурашек, вспышки перед глазами… Другая крыса вонзилась в его половой орган… Он уже кричал – истошным, ужасным, отчаянным голосом обреченного. Боль превращалась в непереносимую. Голодные крысы вошли в раж, и рвали его тело с упоением и страстью. Жрали острыми зубками его плоть, при этом издавали писк и что-то вроде урчания.
Он понял, что скоро умрет, и теперь молился только о том, чтобы это произошло поскорее. Он пытался обратиться к чему-то Высшему, к Тому, кто был очень важен для него; и ему казалось, что этот Кто-то, помогавший ему всю жизнь, вот-вот проявится и прекратит его муки. Но он не видел его, однако вдруг почувствовал, что откуда-то из неясности, из другого мира, другой реальности за ним наблюдают. Вероятно, он не смог бы объяснить, каким образом он ощущал это присутствие, но он точно знал, что оно было. Однако это ощущение не принесло ему облегчения. В какой-то момент он почувствовал, что одна из крыс разорвала важный сосуд на внутренней части бедра, скорее всего, артерию. Он чувствовал, что кровь брызжет из раны, обдавая брызгами все его тело – они долетали даже до шеи… Звуки и боль стали отдаляться, на глаза наваливалась темнота со светящейся точкой; тело становилось все более чужим, ватным, непослушным, неподвластным его мыслям. Он слышал голоса и шарканье, но в какой-то момент ему показалось, что голоса уже другие, совсем другие. Возникли звучания, возникли очертания чего-то иного. Боль стала проходить, ощущаясь по-другому, не нервами, а отстраненно, становясь представлением о ней.
Затем он увидел себя сверху: он лежал на железной кровати, на животе стояла клетка, две крысы терзали его тело, которое все было в крови. Он также увидел одного из тех, в капюшонах, что подходил к его кровати. Это был тот, более молодой, со сверкающим взглядом. Служитель молча стоял и наблюдал за происходящим…
Вдруг тот, кто был в плотном мире Михаилом Георгиевичем, как бы поплыл надо всем, что было внизу. Проплыл над тем служителем с капюшоном, а затем и далее. Он вдруг четко осознал, что происходящее и есть то, что называют смертью; однако теперь возникло четкое понимание, что никакой смерти вовсе нет и не может быть; что это просто другая жизнь. Пришла мысль: ведь он так и думал! Так и говорили: выйдешь из тела – будешь видеть все, что внизу, но некоторое время.