Чтение онлайн

В кабинете стало так тихо. Создавалось впечатление, что примолкший за время рассказа вентилятор проснулся и заработал с отчаянной силой, пытаясь разогнать гнетущую тягостность мыслей.

Ночью страшно то, что днём вызывает улыбку, поскольку за весь день это «то» стирается, замыливается, теряет свои контуры и очертания. Ночь преломляет всё через призму нужного тебе. Того, чего хотелось бы, но дотронуться страшно.

Ночной парк совсем немногословен. Это время суток не для гуляний. Во всяком случае, в её возрасте. Но днём ещё опасней. Тем более что женщина, которую Геннадий называет Брунгильдой, несмотря на все предпринятые ухищрения, её всё-таки узнала. С учётом последних событий действовать надо быстро и положиться ей не на кого. На Лену рассчитывать не приходится, а Геннадий, с которым сдружились, вечно пьян. Ну не с бабой Нюрой же. Хотя как информатор эта сплетница была ей очень полезна.

— Ты видела? Видела? — Баба Нюра склонилась над столиком. В её представлении так было ближе к ушам Агаты Тихоновны, которая сидела напротив и ковыряла вилкой запеканку. — Перстень на руке Акопа?

— Нет, — Агата Тихоновна положила в рот квадрат творожистой массы. — Кавказцы любят золото так же, как цыгане.

— Вот именно, как цыгане. Ты знаешь, что малавитенский кавалер тоже из цыган?

— Акоп? А он не армянин разве?

— Да какой Акоп? Акопу наплевать на Малавиту. Я про нашего Бенджамина. У них же с Малавитой любовь была. Ты разве не знаешь?

— Нет. Меня это не интересует. — Агата Тихоновна быстро дожевала запеканку и схватила стакан с киселём. Надо побыстрей отделаться от этой сплетницы.

— Не ври. Не интересно. Сама же у Генки интересовалась: «Куда это наш Бенджамин Батлер делся?» — Кривляние Бабы Нюры совсем не передавало манеры Агаты Тихоновны, тем не менее ей удалось удержать её внимание. — Думаешь, я не слышала?

— Я интересовалась не из личной симпатии, а…

«Не твоего ума дело», — застряло в горле.

— А с чего бы тогда? — насмешливо глядела баба Нюра. — Неужто алкаш тебе в душу запал?

— Да что ж ты мелешь такое? — негодование просилось наружу.

— Да ладно тебе, — баба Нюра примирительно схватила соседку за руку. — Я ж не к тому начала. Перстенёк-то на пальце у Акопа бенджаминовский.

— Как?! — порывающаяся уйти Агата Тихоновна снова опустилась на стул.

— А так. То, что Акоп подворовывает, мне ещё в первый приезд Евгений сказал. Мы с ним… — глаза бабы Нюры посоловели, — в тёплых отношениях. — Многозначительно приподняла бровь. — Так что имей в виду. Если что ценное, золотишко какое, лучше припрячь или надень и не снимай.

Агата Тихоновна, стараясь не создавать даже малейшего шума, пробралась к корпусу инвалидов и пошла вдоль окон. Останавливаясь перед каждым, она приподнималась на цыпочки и пыталась разглядеть хоть что-нибудь в возможных просветах плотных штор. Тщетно. Ничего не разглядеть. Не оставляя попыток, она дошла до конца здания и уже хотела повернуть обратно, но рассеянный луч света из-за угла заинтриговал. Это административная часть здания. Первый этаж крыла занимают офисные помещения, второй этаж, который имеет отдельный выход на лестницу, занимали жилые помещения хозяйки и её напарницы. Остальной персонал, к которому относились Акоп и Геннадий, имели свои комнатёнки в корпусе пансионата.

Агата Тихоновна заглянула за угол. Хозяйка и её компаньонка сидели на лоджии, рядом с ними на столике запотевший кувшин с апельсиновым соком. Едва пригубив бокал с напитком, Глафира Сергеевна прижала его к щеке.

— Господи, какая жара.

Дора обхватила пятернёй хрупкий бокал и тремя огромными глотками опустошила его.

— Бабка эта здесь неспроста. Я её узнала. Надо в инвалидную переводить.

Агата Тихоновна достала телефон и нажала кнопочку диктофона. Слышно плохо, но вдруг…

— Нельзя сейчас. Я же тебе говорила. Потерпи. Проверка пройдёт… Я с цыганом ещё не решила. Зачем ты… Я же просила повременить.

— Так он булки собакам таскал.

— О Господи, Аня! Ты совсем на своих свиньях свихнулась. Тебе что, отходов мало?

— Не могу я, когда люди добро переводят. Старикашка противный, ещё спорить со мной вздумал. А потом ты сама говорила: надо пустые места прикрыть на всякий случай.

— Это да, если кто сунется…

— Вот им и прикрой, через пару дней он уже вряд ли что-то вразумительное сказать сможет. Выдашь его за другого.

— Рискованно.

— Да ладно, обойдётся. Никто заяву не напишет. Они дураки, что ли? Не понимали, куда родителей своих отправляют? Они повязаны, Глаша. — Брунгильда плеснула жидкость в бокал и с громким клокотанием выхлебала. — Вот только эта бабка. Надо ей заняться.

— Аня!

— Да я чуть-чуть. Дозу знаю. Вот и место одно прикроешь. Пусть полежит, отдохнёт. Отоспится.

— Одно меня не спасёт. Как минимум троих надо, и смерть сейчас не оформишь, с последней всего пять дней прошло. Плюшкина на это не пойдёт.

— Эта продажная тварь на всё пойдёт, если ей денег побольше дать. Да и свою жопу прикрыть…

— Аня!

— Да ладно. Обойдётся. Пошли спать.

Зажав в руке телефон, Агата Тихоновна поспешно ретировалась.

Она неслась в свой корпус, как только позволяли ноги и духота. Сердце отчаянно стучало в грудь, в голову, в каждую отдельную часть организма и всего тела в целом. Вот наконец её комната. Последний шаг через порог. Она навалилась спиной на дверь. Телефон в руке взмок. Стараясь унять взбесившееся дыхание, Агата Тихоновна сделала долгий выдох и протёрла телефон о бедро. Надо как-то отправить запись Елене. Вот это в переплёт она попала! Что же дальше? Что с ней хочет сделать эта «Свиноферма»? Отравить? На завтрак идти не стоит. Или…

Наверное, такое бывает в любом деле, когда вдруг что-то застопорится и не знаешь, как действовать дальше. В этом случае лучше замереть и позволить провидению самому найти выход из затруднительного положения.

Лена долго думала, с какой стороны подобраться к таинственному пансионату, но ничего в голову не приходило. Нет оснований возбуждать дело, нет причин проводить следственные мероприятия, нет повода начать проверку, нет возможности оформить ордер на обыск. Ничего нет. Ничего, кроме подозрений.