Чтение онлайн

Знакомая мелодия удивила. Они расстались только час назад.

— Лен, я уезжаю, — виновато прозвучало в трубке.

— Куда?

— В Воронеж.

Горячая волна ударила в голову.

— Что вдруг? — постаралась придать голосу безразличность, но примешалось ехидство.

— По работе.

— И какие только дела у тебя в Воронеже?

— Ну наконец поинтересовалась, — выдохнул Сергеев, и стало стыдно. Блин, она действительно ни разу не спросила, что за дело он расследует. Она эгоистка! Может, не поздно ещё это исправить?

— Извини.

— Да ладно, я привык. Мои проблемы — это мои проблемы, а твои проблемы — наши проблемы. Так ведь? Меня устраивает.

Какое ужасное слово — «устраивает». Мёртвое. Оно способно похоронить отношения.

— Я не хочу, чтоб устраивало. Расскажи, что за дело.

— Ну, если в двух словах, дочь заказала родителей.

— Что значит «заказала»?

— Ты разве не знаешь, как это делается? Наняла человека, чтоб он лишил их жизни.

— Где? В Воронеже?

— Заказала здесь, в Москве, она здесь живёт уже несколько лет, а родители в Воронеже. Лен, долго рассказывать, мне ехать пора, а надо ещё что-нибудь малышу купить в подарок. Давай я, когда вернусь, тогда тебе всё расскажу.

Вторая волна ударила в голову с девятибалльной силой.

— Подарок? Малышу? Так ты по делам или к художнице своей едешь?

— Лен, ну ты же сама говорила, если спас человеку жизнь, то ты за него в ответе до конца своих дней. Говорила же.

— Говорила, но не я. Агата Тихоновна. — Лена набрала в лёгкие воздуха.

— Лен, я только подарок вручу, узнаю, как дела, и всё.

— Чьи дела? Художницы?

— Ну прекрати.

— Хорошо, езжай.

— И всё? Как-то холодно.

— В такую жару самое то. Извини, у меня много дел, так что привет Ирине, — не удержалась всё-таки. Съязвила.

— Когда я вернусь… — голос Вадима окрасился сексуальными нотками. — Мне жутко хочется назначить тебе свидание на радуге.

А это уже интересно. Откуда такая поэтичность у бывшего спортсмена-футболиста? Чьё влияние? Её или художницы Ирины?

Очень хотелось верить, что её. Не стоит перегибать палку, а то так недолго и потерять любимого.

— А я так обрадуюсь, что кинусь тебе на шею, а потом мы будем кормить яблоком карпов внизу в реке под радугой, а белые вороны будут есть у нас с руки…

— Ооо, от нашего яблока никто бы не отказался, даже карпы.

— Позвони, когда приедешь.

— Обязательно.

Ну вот, нервотрёп на целый день обеспечен. И самоедство. Перед глазами маячила картинка: Вадим протягивает мальчику огромного плюшевого медведя, ребёнок счастливо хохочет, обнимая игрушку и дарителя, а его мать благодарно прилипает к щеке спасителя. Ребёнок, ребёнок, ребёнок. Вот что будет всегда стоять между ними. Не этот спасёныш, а тот ребёнок, которого она никогда не сможет родить. Ни Вадиму, ни кому бы то ни было. И с этим ничего не поделаешь. Травма, полученная полгода назад, навсегда лишила её возможности узнать радость материнства. Её. А не Вадима. Он ни при чём. Она должна отпустить его, а сама… отправиться к психотерапевту.

Мысли так глубоко затянули, что она почти не слышала, как затрезвонил внутренний телефон. Трубку взяла автоматически, приложила к уху, безразлично выслушала монотонную речь, отчеканила: «Слушаюсь» — и откинулась на спинку стула.

Она должна его отпустить. В который раз она даёт себе такую установку. Как бы ещё выполнить намеченное? Вся надежда на последователей Фрейда и Юнга. А пока, пока всё нарастающее, как снежный ком (какое чудное сравнение в испепеляющий зной), недовольство собой и происходящим вокруг нервирует, нервирует, нервирует. Стоп. Надо переключиться. Заняться делом. Взгляд зацепился за телефон на столе. «Слушаюсь». А что было до этого? Она попыталась восстановить речь, произнесённую строгим громобойным басом. «На время болезни Орешкина… назначаетесь… временно исполняющей…».

Так и что мне с этим делать? Ещё один повод для раздражения… Или…

Лена схватила мобильник и набрала Ревина.

— Олег, хватай Котова и бегом ко мне.

Когда идешь на риск, то всё окружающее воспринимается по-другому. Всё сразу становится своим. Твоя жизнь — это твоя страна, где как будто своё солнце, своё небо, свой воздух и свои люди. У этой страны свой запах, который становится несказанно прекрасным, а за окном пейзаж, который узнаётся на генетическом каком-то уровне. Когда есть осознание, что ты можешь всё потерять в одну минуту, в одну секунду всё становится своим.

На завтрак она опоздала. Не могла уснуть несколько часов, проведенных в борьбе с сомнением, страхом и малодушием, закончились бессонницей. И как только в романах люди легко решаются на отчаянный шаг? Врут. Нелегко это. Мучительно боязно.

Промаявшись, забылась только под утро.

В столовой никого. Может, и хорошо. Может, это ей знак? Отступить, а лучше бежать.

— Ну что стоишь в дверях? Вон твой завтрак нетронутым стоит. — Брунгильда подхватила поднос с чаем и свёрнутым в рулон омлетом.

Заведующая терпеть не могла опаздывающих. По установленным ею правилам не явившимся по распорядку в принятии пищи было отказано. Неожиданное радушие и забота напугали и без того дрейфящую Агату Тихоновну до полуобморока.

— Пожалуй, «не буду», — отступила Агата Тихоновна.

— Что значит — не буду? Нет уж, давай ешь, а то потом дочь твоя жалобу на нас настрочит. Ешь, говорю. — Брунгильда переложила с подноса на стол тарелку и чашку и посмотрела на Агату Тихоновну не терпящим возражений взглядом.

Старушка прошла к своему столику и села на самый краешек своего стула. Брунгильда стояла как надзиратель.

— Спасибо, — поблагодарила Агата Тихоновна, надеясь остаться наконец без томительного надзора. Но Брунгильда не двигалась. Пришлось взять в руки вилку и нож и начать не торопясь делить омлет на кусочки.

— Что ты его крошишь?

— У меня челюсть вставная, — наврала Агата Тихоновна и положила маленький кусочек в рот, стала медленно жевать. Омлет на вкус был обычным, но она искала присутствие в нём яда, и в какой-то момент ей показалось, что она чувствует его странный, ни на что не похожий вкус. Её спина покрылась холодным потом. Ужасно захотелось выплюнуть то, что она ещё не успела проглотить, но жёсткий взгляд не оставлял выбора.

— Ты совсем охренела?!

В столовую, пошатываясь, вошёл садовник. Тяжёлое похмелье легко угадывалось даже на забронзовевшем от солнца лице. Неуверенно ставя ноги, он прошёл к крайнему столику и плюхнулся на стул, запрокидывая руки на спинку так, что из грязной серой майки выперли костяшки плеч.

— Это ты охренел, — пошла в наступление Брунгильда и направилась в сторону Геннадия.

Воспользовавшись моментом, Агата Тихоновна выплюнула омлетную кашицу назад в тарелку.

— Ты чего развалился в грязной робе? А ну пошел отсюда.