Чтение онлайн

— Опять ты, Вася, всё проспал — фельдмаршал в отставке, и об отставке объявлял ему красавец Лёвенвольд. Со смиренным видом и с большим удовольствием.

— Не поедем мы домой… — догадался Прокопов. — Разве что на выходные отпустят. А кто же главный теперь?

— Сама правительница, Аннушка Леопольдовна, — предположил Аксёль. — Ну, и господин Остерман, и красавец Лёвенвольд за его спиной.

Карета наконец уехала на паром, папа со свитой зашагали к крепости.

— Пойдем, друг Прокопов, по кабинетам, пока нас отсюда не шуганули, — сказал Аксёль, отступая от окошка подалее от начальственного внимания.

Бык, более без золотых рогов, отбыл в Сибирь в бессрочную ссылку.

Инквизитор Андрей Иванович Ушаков, верный очередной правительнице (а на самом-то деле верный единственному правильному — действующей власти), продолжил допрашивать Лисавет в нежной и вкрадчивой своей манере и готовил экстракт о благонадежности цесаревны. Или, наоборот, нет.

И верная рыба-лоцман, доктор Лесток, однажды принес и поставил перед патронессой два портрета. На одном из них она была в короне и в мантии, и, кажется, даже хлипкий трончик был под нею пририсован. А на второй — в клобуке, в келье и с прялкой.

Мол, выбирай, хозяйка, как пожелаешь дальше.

Коляска у графа Остермана была изящнейшая, вся из выгибов и высоких окружностей, но все равно, видать, тяжела. Рене Лёвенвольд лично выкатил коляску с хозяином из приемной правительницы с явным усилием. Два здоровенных гайдука-лакея плелись, ненужные, следом за ними на приличном расстоянии, дабы не мешать господам шептаться. Ренешка склонялся через спинку и о чем-то кукловоду взволнованно говорил, во все его бесчисленные шарфы и пледы, и Остерман отвечал марионетке. Тихо, уверенно, спокойно. Ренешка мелового был цвета — то ли от страха, то ли от волнения, то ли от белил, и тонкие ручки дрожали на поручнях коляски. А невозмутимый хозяин улыбался и успокаивал бедняжку, мол, не суетись.

— Волкан и Венера, — послышалось за спиной у Лисавет.

И тут же рассыпался в ответ нежнейший мелкий горошек:

— Но-но-но, пупхен и пуппенмейстер…

Арайя и Даль Ольо, две переплетенные гадюки, наблюдали за унижением блистательного патрона — с радостью и одновременно с состраданием.

— О, ваше высочество! Правда ведь, невозможно догадаться? Одна из этих персон совсем здорова, другая, напротив, смертельно больна, но кажется, что все наоборот…

— О, больной осел катит в коляске здорового, — шелестящий итальянский шепот.

Все равно никто их здесь не понимает, и шпион за портьерой останется с носом.

— Гофмаршал болен? — переспросила Лисавет на трудном для нее итальянском.

— О, умирает, говорят, даже отравлен ядом…

— Но, собственным ядом! Он с таким трудом поднялся с постели и приехал, как былинка на ветру, в аудиенц-залу, и здесь ему говорят: но, граф, что за нелепая суета, вы безумны, вы бредите…

— Отчего же?

— Тайна.

Взгляд друг на друга, шепот гадюк.

Но Лисавет уже знала, какую тайну принес с собою гофмаршал. Эта тайна была — она сама.

Коляска свернула в коридор, в другой рукав дворцовой реки. Гофмаршал со страхом и горем, Остерман со своим спокойствием — остались навсегда — в другом рукаве. В другом рукаве, как ненужная более шулеру колода.

— О, ваше высочество, наш патрон не пропадет при любой перемене участи, — все еще шептал завистливый Даль Ольо. — Он ведь фреттхен, а фретке все равно, у кого глядеть из-за пазухи. Императрица, регент, правительница…

— Берегитесь, эти слова одинаковы на всех языках, — напомнила Лисавет. — Вас могут и понять.

— Главное, чтобы вы поняли, ваше высочество, — вступил вкрадчивый Арайя.

Они разгадали тайну и уже заранее были оба — ее.

— Неужели ваш патрон уже очаровал и правительницу? — не стерпела Лисавет, спросила, с трудом подбирая итальянские, краденые из арий, слова.

— Двадцать тысяч карточных долгов, — завистливый шелест, — погашены правительницей из казны, высочайшим повелением. О, патрон знает свое дело, он никогда не выпускает нитей из рук. Перемена власти, но никогда — перемена участи. Ведь за нелюбимых не отдают из казны подобные долги, правда, ваше высочество?

— Правда, милый синьор Арайя.

Но я не стану, Рене Лёвенвольд. Но-но-но, как говорит синьор Даль Ольо. Я не стану твоей очередной квинни, игрушкой, куклой, марионеткой. Недолго же плакал ты по бедному Эрику, легко же отпустил недавно любимого в его бездонные Сибири, в долгий его истребительный путь…

Но-но-но, Рене. Я — не стану.

Лисавет простилась с обоими маэстро. Ей предстояло вернуться домой, в суматошный нелепый дворец, и встретить самую трудную свою ночь. Войти с факелом в казармы — так дрессировщик входит к хищникам в клетку — и позвать их за собою, и удержать потом в руках. Последнее — самое трудное.

…Вы помните, чья я дочь?

Видит бог, как ей тогда было страшно. Еще в коридорах Летнего страшно, когда итальянцы вдруг хором прошипели: «Тайна…» Но келья и прялка были — еще страшнее, потому что это было бы — небытие. Та другая сторона Стикса, где Сибири и все истребительные дороги.

Длинная деревянная лестница, крашенная белой краской, спускается к самой воде. Пастор идёт по лестнице медленно, боится то ли споткнуться, то ли спугнуть добычу.

Ссыльный сидит на самых последних ступенях, в окружении двух хитроумных голландских удилищ. Чуть поодаль отставлено серебристое ведёрко, в котором пока никого. Пастору с верхних ступеней это видно отлично. Поплавки подрагивают среди осоки — увы, всё не уходя и не уходя под воду, и рыболов не сводит с них глаз, как будто доски не скрипят опасно за его спиною, и никто не подкрадывается с душеспасительной проповедью. Ссыльный зовётся — господин Биринг, и больше никак, такое уж имя выдумали для него его петербургские тюремщики. Впрочем, пастор обращается к нему — «сын мой», как и прежде, и оттого никогда не путается в его именах — прошлых, позапрошлых, настоящих.

— И снова приветствую вас, сын мой, — со сладостным предвкушением начинает пастор, — Утреннюю беседу прервал ваш внезапно случившийся сон…

— Жаль, что внезапный сон неуместен на рыбалке! — Он не поворачивается, не смотрит, он не сводит глаз со своих поплавков. — Ты можешь продолжать свою речь, падре. Мне никуда не деться от тебя — с этой лестницы. Я уснул, когда речь велась о гордыне и о наказании за гордыню, и о стяжательстве, и о чём-то таком еще. Валяй же дальше, отец мой.

— Гордыня, стяжательство, властолюбие, — перечисляет с удовольствием пастор, — коими камнями и вымощена дорога, что привела вас на сии ступени.