Чтение онлайн

* * *

Зачем уходят от меня Любовь, привязанность к жилищу? Зачем душа покоя ищет, В сад одиночества маня? Я утешаюсь лишь одним Закатным небом, теплым ветром. На все вопросы лишь ответом Мятущийся сомнений дым... Дым без огня, огня желаний. Неужто старость - на носу? И точит старую косу Старушка-смерть из состраданья Кому нужна моя душа? И черт не дал бы ни гроша. Margaux

Так говорил Замминистра. Роман. "Из дома горящего вынес скамью и присел, Спокоен мой разум и гладок, как воды реки. Ведь это жилище соседа горит." (Из приписываемого Конфуцию романа "Инь и Ян, или Так Говорил Замминистра")

Глава 1. Родео и Вендетта. ..."Я так люблю тебя, дорогой!"- прошептала она, надеясь, что это из Гете. "Я, кажется, простудился,"- прохрипел он, задыхаясь от запаха ее духов и невольно цитируя Аристотеля. Не найдя, что ответить, она сочла за благо грохнуться в обморок и немного подумать. Падая, она придирчиво наблюдала за своим отражением в его бриллиантовой коронке, и, удостоверившись в безукоризненности оного, закрыла глаза. Минут через десять открыла их, так ничего и не придумав. Он стоял лицом к окну и курил, поглощенный романтическим видом вечернего кладбища. Мягко, как кошка, она на четвереньках подкралась к нему. "Сколько времени ?"- спросил он, оборачиваясь. "Шестнадцатый час после падения Нью-Йорка",- она успела разглядеть часы на грубом мужском запястье, когда его левый кулак был на пути к ее правому глазу. "Мне всегда нравились левши",- нежно проворковала она, стряхивая украдкой остатки глаза в потрескавшийся носовой платок. Он молча курил, наблюдая, как тень старухи - процентщицы марширует над распахнутыми склепами в такт симфонии Стравинского, доносящейся из ближайшего ресторана. Внизу слышался стук лопат, ударяющихся о деревянные крышки. Вечерело. "Я так люблю тебя, милый",- попробовала она еще раз, на дюйм вонзая губы в его ухо. "У меня, кажется, кончились сигареты",- подумал он, но она находилась уже так глубоко в его мозге, что поняла без труда. "Все для тебя, единственный",- ползая в гулкой темноте его черепа, она наткнулась на едва начатую пачку. Сунув пару сигарет за лифчик, протянула ему остальное. "Я такие не курю",- он закурил, рассматривая незнакомую упаковку. В левой части оконного проема появился символ ислама. Она встала у него за спиной, обхватив его теплую пупырчатую шею. "Любимый, я согласна",- после долгих мучительных раздумий произнесла она, ощупывая указательными пальцами его горло, - "согласна выйти за тебя замуж". "Кто здесь?",- спросил он, но оборачиваться не стал. Кладбище строем покидали последние покойники. Она аккуратно, чтобы не испортить маникюр, привела в движение пальцы. Через полчаса, обессилев, она сползла вниз, несколько раз обернувшись вокруг его ног. Бог Ра в полуденном небе карманным фонариком освещал опустевшее кладбище, куда вскоре должны были доставить свежих покойников из ближайшего ресторана. "У меня садятся батарейки",- сказал Бог Ра. "Милый",- аппетитно чавкнула она, вытаскивая поредевшие зубы из его лодыжки, -"давай начнем все сначала. У нас еще все получится". "Душно сегодня",- проговорил он, выбивая раму ее головой. Потом, подумав, добавил : "У меня кончились сигареты". Смеркалось. (продолжение следует) В.Крупский, К.Константинов <vl.krupski@mail.ee, ungwe@geocities.com>

Вторник, 20 апреля 1999

Выпуск 45

Посмотри, как выветрилось лето Сквозь морщины в небе, и тепло Отнято у солнечного света, Словно письма ветром унесло. На ветру твою сжимаю руку, Рвущуюся трепетным листом. Но, подобно гаснущему звуку, Ты исчезнешь в воздухе густом. Как пришла, так и уйдешь за солнцем, Улыбнувшись вслед его лучам. И осенний обморок прольется На глубоководную печаль.

* * * Не подбирай оторванных Страниц календаря Их треплют ветры-вороны, Бродяги января, На все четыре стороны Посеяв травы сорные, Дела повсюду вздорные Творя... Вернись, о странник, засветло Не выживешь в ночи! И жалобы напрасные На ветер не кричи. Оставь мечты несчастные, Пусть слезы дня ненастного Остудят веки красные Твои. Где люди ходят по небу Там нету грязных стен. Услышь меня, хоть кто-нибудь, Разрушь мой страшный плен! Ответь же мне, склоненному, Прости мне все, прожженному, Чтоб встать мне, вновь рожденному, С колен!

Леонард Хируг <>

* * * Я завью туманы мыслей На дубовый кол раздумий И вобью клин меж мирами Миром этим и иным. И овсом из ржавых яслей Накормлю кобылу будней Пусть несет над городами Суматохи едкий дым. Лишь лесной коснувшись кромки, Солнце - одинокий странник Полыхнет костром заката И погаснет до утра, Свистну я луну негромко, Ночь прискачет - черный всадник, Брызнет звездная соната С неба пыльного ковра. Прекратится незаметно Разговор души и сердца, И раскроются, как крылья, Неземные ощущенья. Я исчезну до рассвета, Приоткрыв в иное дверцуМанит зеленью кецали Змей пернатый сновиденья...

* * * Тебя я больше не виню, Ведь ты не можешь быть причиной Того, что предала огню Я лик любви, как зла личину. Утихли страсти - так волна, Взметнувшись раз, в пучине тонет. Душевной грусти глубина Надолго их в себе схоронит... Вновь в осень, как заведено, Весна сквозь лето устремится, И будет время, как в кино, Скорей судьбы листать страницы. Когда-нибудь и я уйду, Забудусь в мелочном уюте, И соловей в ночном саду Былых мечтаний не разбудит. Лишь сердца память сбережет То лучшее, что с нами было... Пускай тогда огонь сожжет Тот образ, что я так любила.

Margaux

наступает не полночь. жесткость нового пота узнают мои губы. охватили в случайном - незавидные клочья, незнакомая немощь мне разбавили в жизни и отбросили прежние судьбы. и продлится недолго отыграет не больно маскарад одиночеств. я нашел на ресницах неприснившийся шорох. не покажется мелкой жизнь в тисках циферблата под прикрытием тела и новшеств, долгожданных событий, и смешения вкусов. биографии жженье потревожит нарывы - в них меня растворяла, оставляла забытым уносила в руке в глубине просто запах женьшеня. эти ландыши слиты с белой кожей с мгновеньем прорастающим в спину. мы сегодня согрелись вдохновением кладбищ. и могильные плиты нарисуют на теле легкий оттиск - нездешнее имя, невозможные даты, расписные остатки высочайшего сана. мои плечи запросят длинных свежих царапин. я засну полосатым. откажусь резким жестом ото льда, травяного бальзама. да, в тот год было много крыс в дневных переулках, кареглазой боязни, у метро и в постели. преизбыток стрихнина раздавал одиноко и ненастно погибшим улучшение прожитой жизни. а смотреть так приятної до тебя от мечтаний от моей странной фразы как от душного утра до картонного мира - плюс дорога обратно. ну и пустьї ты заметишь: нас бессонница любит и грозы.

viveur <>

Так говорил Замминистра. Роман (продолжение) Глава 2. Тархун и Махра. Муха уже давно умерла, а он все стучал и стучал себя по лбу. На стук никто не отзывался. Наконец он отворил дверь. Причудливые тени шныряли по окровавленным стенам в неземном сиянии трассирующих пуль, и вдруг ему показалось, что в комнате кто-то есть. Он включил свет и понял, что ошибся. Как всегда при нечаянной встрече, всепоглощающее ликование охватило его сердце, от радости чуть не выпрыгнувшее из холодильника. "Я так долго ждал", - нужные слова сами слетали с его губ, -"ждал твоего прихода, что мог бы подождать еще несколько лет." Она улыбнулась любяще и благодарно: "Ты будешь пить чай? Я заварила твой любимый, на травах... Ты помнишь?" Да, он помнил; эти воспоминания взволновали его до глубин, которых он в себе и не подозревал, и его тут же вырвало на ее платье. "Ты стал плохо кушать", произнесла она, задумчиво сортируя его недавний обед тонкими когтистыми пальцами. "А у тебя красивое платье", - он чувствовал облегчение, смешанное с благодарностью, - "оно хорошо скрывает проказу. И капюшон тебе очень к лицу." "Ты всегда был внимателен, - она улыбнулась, но он успел отвернуться.
– "Поцелуй же меня!" "Я буду пить чай", - он быстро налил себе полную кружку пузырящегося напитка.
– "Буду!" И они замолчали. Тишину нарушала лишь нервная дробь зубов, бившихся о штампованный алюминий. Два часа пролетели незаметно. Наконец, скрученный судорогой, он пал к ее затянутым во французский капрон протезам. Закрыв глаза, он чувствовал, как ее гибкое юное тело горным обвалом рушится на него, и когда уста его раскрылись, чтобы сделать последний вдох, ее волчья пасть уже прижалась к его заячьей губе. Он понял, что все кончено. А потом они пили чай. "Может, сыграешь что-нибудь?" - блаженно потянулась она. "Ага. А ты споешь", - не подумав, ляпнул он и спохватился: "С удовольствием, дорогая." Он вынул из футляра один из лучших своих контрабасов, и инструмент словно умер в его руках. Он играл ей, как никогда, поскольку никогда до этого не играл. Она молча смеялась, и музыка уносила ее прочь, прочь из его дома, но она не послушалась и осталась. Тогда он отрезал ей голову самым дорогим смычком, дважды прерываясь и натирая его канифолью. Было уже поздно, но спать почему-то не хотелось. Уставший, он отрешенно смотрел, как восемь тощих ангелов тщетно обшаривали ее бренное тело в поисках бессмертной души и, огорченные своей профнепригодностью, скрылись. К утру крысы доели останки, но, когда рассвело, смутное ощущение, появившееся у него накануне, разбухло, лопнуло и пролилось в нем робкой уверенностью, что в комнате все-таки кто-то был. (продолжение следует) В.Крупский, К.Константинов <>

Континентальная блокада

Пятница, 23 апреля 1999

Выпуск 46

* * * В туче тонут купола Одинокой церкви, Все великие дела Перед тучей меркнут. Тучка прописью стиха Закрывает звезды. Туча шепчет: "Чепуха, Все немножко просто..." Между тучей и людьми Вырастает купол. Тучка шепчет мне: "Пойми, Все немножко глупо..."

Саша С. Осташко <sasha2605@hotmail.com >

* * * Ночь: погасший костер. Догорело либретто. Мы сыграем и так В нашу злую игру. Я неважный актер. Ты уходишь с рассветом В полубред, полумрак, И к другому костру. Жизнь стекает с руки. Был мне сон, был мне знак ли? День окончился в срок, Как антракт. И опять Приближенье тоски. Предвкушенье спектакля. Вечер: третий звонок. Я иду открывать. То был странный сезон, Пахло гарью и тленом. Нарисованный век Был незрим сквозь пургу. Ночь: раздавленный сон, Прокаженные стены. Город выброшен в снег. И следы на снегу. В.Крупский <vl.krupski@mail.ee>

* * * "Прочти меня насквозь, На вкус, на цвет и запах",Идут две мысли врозь На параллельных лапах. Узнай, чего боюсь, Кого я ненавижу, И не робей, не трусьЯ только смелых вижу. Смотри в мои глаза, Пойми меня без словаПритворная гроза На солнечной основе. Прибей гвоздями дни, В которые мы вместе. Мы счастливы одниПусть будет мир на месте. Поверь - не улечу, Покуда будет сладок Мне новизны кетчуп Из страсти шоколадок! Margaux

Третья дума дьяка Охрюты во время побега из Малороссии по обвинению в прелюбодеянии с поповной ... И колокольчик, дарвалдая, во тьме пугает кур в упор А звезды гаснут и, сгорая, Ховают в темень наш позор. позор беременности плодом (причем, пока неясно, чьим) и вот, обузою подводам, сидим мы грузно и молчим как будто я отец как будто (кто знает) был же и другой! была ты нетто, стала брутто и вот мы едем под луной куда незнамо. Слов не слышно вдали поскок-поскок-поскок (а впереди маячит дышло и указует на восток) то твой отец: отстать не может его коня не удержать он нас настигнет, взвоет, сгложет (меня, конечно, бонна-мать) поповна жирная и злая своею пихвою быстра (башка болит от дарвалдая...) ты скудоумия сестра ужель понять тебе невмочь что поп свою жалеет дочь а мне аминь сготовить тщится повозка же едва тащится и слышен цок волов копыт а сзади поп (расстричь бы надо) с попом и егерь следопыт и много сволочи и смрада иль смерда... все вотще. Давай же поцелуй меня поповна я слышу - слышишь?
– близкий лай облезлы гончие церковны а мне... ( хор бенедиктинцев: здесь рукопись обрывается. Господи помилуй!)

Девлет-Хаджи <devlet@rinet.ru>

Так говорил Замминистра. Роман (продолжение) Глава 3. Манго и Хэш С трудом оторвавшись от стойки бара, он повернулся и сделал шаг к выходу. Его нога, не найдя пола, запуталась в струях воздуха, вытекавшего с улицы. Незаметно для себя он начал икать. Она появилась на тридцать восьмом ике. Взмахнув ресницами, она молча согласилась с его немым предложением и рухнула за столик у окна. Впрочем, сделала она это так, словно оказывала ни с чем не сравнимую услугу нашей Вселенной. Даже следы пожелтевшей спермы на ее платье сияли алмазным ожерельем ночного неба. Присев рядом, он пододвинул к ней початую бутыль с джином без тоника. Обуревавшая ее жажда тут же нашла выход наружу, в три глотка опустошив емкость. Оценив сей факт положительно, он заказал еще джина и музыки. Под мелодичные звуки джаз-рока он выдернул ее на середину бара и, прижавшись щекой к ее левой - правая была ампутирована - груди, начал вращение против часовой стрелки. Нежный напев завладел ими, заставив забыть о времени года. Он отметил про себя, что танцует она безупречно, наступая ему на ноги лишь в конце каждого такта. Усталые и вспотевшие, они уселись обратно за свой покосившийся столик и принялись за джин. Потом он предложил ей закурить. Отказавшись от протянутой пачки сигарет с ментолом, она извлекла из сумочки зеркальце, "Магнум" 47-го калибра, грязную наволочку, шеститомник Пруста, банку килек в томате и нетрезвого хомяка. Наконец, на самом дне обнаружились сандаловая трубка и пачка махорки. Набив трубку, она сгребла все свои аксессуары в сумку, чиркнула спичкой и удовлетворенно затянулась. Тут же она надрывно закашлялась. Он ободряюще постучал донышком бутылки по ее горбатой спине. Она благодарно чавкнула и затянулась еще раз. Клубы сизого дыма нехотя выползли из ее ушей и прилипли к столику. Сопроводив затяжку половиной имеющегося в наличии джина, она блаженно откинулась назад и подняла вверх свои кривоватые ноги. Его небритое лицо распласталось в ухмылке, такова была сила ее непосредственности и красоты. От удовольствия он даже перестал икать. Ласково поглаживая ее шершавую ладонь своей, похожей на разбитый вдребезги штангенциркуль, лапой, он принялся нашептывать ей пошлые истории из жизни Шакьямуни на древнетибетском. Она понимающе кивала, обсыпая перхотью его смокинг цвета хаки. Затем она подмигнула ему, едва не потеряв контактную линзу, и раздвинула ноги. Там, за краем некогда белого чулка, пряталась фляжка квадратной формы. Во фляжке оказалась зеленовато-черная жидкость, чем-то напомнившая ему тройной одеколон. Вкус у этого эликсира был соответствующий. Через три часа двадцать шесть минут и семь секунд они допили эту емкость и, не сговариваясь, направились к выходу. Он упал первым, потянув ее за собой. Она помогла ему встать, отряхнула его, покачнулась и тут же обняла пол сама. Точнее, не пол, а некую плоскость, залитую неровными слоями пота и спиртного. Он радостно вздохнул и лег рядом. Когда двери бара распахнулись, раннее утро бросило им в лицо очередь из автомата "Узи". Очередь грубо швырнула их на землю, укутав теплыми струйками крови. Он успел повернуться к ней и чихнуть в ее разодранное болью лицо. В бурой луже что-то прошипела недокуренная сигарета... Они жили счастливо и умерли в один день.

В.Крупский, К.Константинов <vl.krupski@mail.ee, ungwe@geocities.com>

Вторник, 27 апреля 1999

Выпуск 47

Кюрасао Побережье. Грозные волны Плавно сменяются мягким прибоем. Нежно качают смуглого боя. Издали трудно сказать - он худой или полный, Да и видно его, пожалуй, чуть-чуть, еле-еле, Ветер плавно пальмами стелет Побережье. Два мулата играют на укалеле. И закат, англичане говорят ?pink-gold, но Чуть-чуть он другой, не только золото с розой, Но и зелень деревьев и синь этикетки На банке с пивом, что валяется рядом. Субретки С госпожами в бунгало, стихами и прозой Общаются. Тишь и покой, как говорил Лао Цзы, есть основа. Может, где-то идет весна, о Которой не слышали в вечном августе Кюрасао. Море дышит глюкозой На тебя, на банку от пива, на свежесть постели, На пароход, грустно бредущий из Гонолулу. Очень спокойно и незаметно уснула Вилла, и пальмы, словно в борделе, Стоящие в очередь до побережья Сквозь песок, наваленный пшеничной лежью. А волны опять качают нежно Весь Кюрасао. И два мулата все так же играют на укалеле.