Чтение онлайн

В апреле 1884 года журнал Салтыкова-Щедрина был закрыт царским правительством «за содействие революционному движению». Писатель тяжко переживал эту катастрофу. Он почувствовал, что у него «душу запечатали», что он «лишился языка», разлучен с «единственно любимым существом» — читателем. Но он не мог молчать. Борьба за преобразование жизни оружием художественного слова была его органической потребностью. Вынужденный печатать свои произведения «в чужих людях», на страницах либеральных органов (журнал «Вестник Европы», газета «Русские ведомости»), он и теперь не изменил своим прежним убеждениям. Но затрагивать остро политические темы, которые прежде всего привлекали внимание Салтыкова, и трактовать их в соответствующей сатирику резкой манере стало уже невозможно. Салтыков оказался перед необходимостью, как он выражался, произвести «ломку манеры». Понятие о ломке он конкретизировал как намерение приняться за что-нибудь бытовое. Это и нашло свое выражение в создании большой серии социально-бытовых рассказов («Мелочи жизни») и большой бытовой картины («Пошехонская старика»).

Для выяснения своеобразия этих двух последних книг Салтыкова, не имеющих себе близких соответствий во всем его предыдущем творчестве, важно также напомнить, что ко времени их написания юмор, вследствие обострившейся болезни, стал оставлять Салтыкова.

Не ослабевавший с течением времени страстный пафос идейной борьбы за социальную справедливость был могучей движущей силой художественного дарования Салтыкова-Щедрина. Этим прежде всего и объясняется тот замечательный факт, что писатель, несмотря на все постигшие его невзгоды, до конца своей жизни сохранил высокую творческую активность. Но эта активность в последние годы его деятельности уже не могла проявиться в прежних формах. Новые условия общественно-политической и личной жизни, в которые был теперь поставлен Щедрин, заставляли его менять объект своего творчества и свое оружие. Свидетельством высокой творческой активности Щедрина в последние годы является то, что, когда оружие бичующего сатирического смеха выпало из его рук, он нашел новые объекты и другие сильные художественные средства и приемы изображения.

Салтыков теперь шел к осуществлению своих замыслов преимущественно через разработку трагического материала. С другой стороны, трагический элемент, ранее подавляемый комическим, выступил теперь, ввиду резкого ослабления последнего, в качестве господствующего тона повествования. Таковы «Мелочи жизни» (1886—1887).

Основной идеей «Мелочей жизни» является страстный протест против безыдейного существования, против рабской покорности и пассивности, обрекающих огромную массу людей на слепое прозябание и напрасную гибель, и вместе с тем это горячий призыв к коллективной самозащите, к активной, самоотверженной борьбе за новый общественный строй, свободный от всех форм насилия, строй, выводящий людей из плена «мелочей жизни» на широкий простор сознательной исторической деятельности и открывающий путь к подлинно-человеческому развитию всех и каждого.

В «Мелочах жизни» Салтыков наносит удар по господствующему режиму не столько непосредственным обличением последнего, сколько косвенным путем: обнаружением все растущей «суммы страданий» (XVI, 709) в широких слоях общества, выявлением массовости зла, опутывающего в виде повседневных и повсеместных «мелочей жизни» многих людей самых разных социальных категорий и порабощающего нравственные и умственные силы человека. Разнообразные типы, выведенные в «Мелочах жизни», сгруппированы и освещены с точки зрения тех развращающих и отупляющих последствий, которые порождает классовый гнет в жизни и в нравственном облике отдельного человека и всего общества.

Монументально разработанной в «Мелочах жизни» темы Щедрин неоднократно касался в своем предшествующем творчестве. Однако прежде она оставалась только отдельным, побочным мотивом, который заглушался другими, более громкими. По самой природе своей «мелочи жизни», как глубоко укоренившиеся в массах рабские привычки, требовали особых приемов художественного изображения. Естественно, что, когда Щедрин сделал «мелочи жизни» предметом специального большого произведения, он как художник раскрылся с такой стороны, которая до этого времени оставалась почти неизвестной читателю. Новый жанр — жанр психологического социально-бытового рассказа, новая эмоциональная окраска, приемы спокойного, эпического повествования — все это создает совершенно новую, своеобразную художественную тональность «Мелочей жизни», не находящую себе точных параллелей в других произведениях Салтыкова.

Художественный замысел «Мелочей жизни» раскрывается посредством многочисленной серии психологических портретов и бытовых картин. Психологический портрет в его тесном бытовом окружении — основная структурная единица многоветвистого цикла. Художественный психологизм «Мелочей жизни», с одной стороны, идет на уровне прежних высших достижений писателя, с другой — эволюционирует в направлении раскрытия внутреннего мира «измученных жизнью людей».

Художественные особенности «Мелочей жизни» не являются, конечно, неожиданными, их можно было наблюдать и раньше, но только теперь, в связи с иным характером объекта изображения и изменившимся творческим настроением художника, все это ярко синтезировалось, приобрело значение нового качества в его реализме, новой грани в его художественном облике. Произошло расширение арены щедринского реализма в направлении многостороннего психологического изображения жизни народных масс.

Заканчивая свой творческий путь, Салтыков как художник приходит в «Мелочах жизни» в непосредственное соприкосновение со своим младшим современником — А. П. Чеховым. Первый заканчивал тем, с чего начал второй. Объяснение этого — прежде всего в тех проблемах, темах и типах, которые диктовала новая эпоха художникам слова.

Наряду с нарастанием трагического мотива, ослаблением юмора и углублением психологизма, для реализма «Мелочей жизни», а затем и «Пошехонской старины» характерно также усиление лирико-автобиографического элемента.

Сатире Щедрина, полной гнева, негодования, презрения, издевки, злой насмешки над тем, что олицетворяет собой темные силы самодержавия, всегда сопутствовали лирические отступления, в которых писатель делился своими мечтаниями, рассказывал читателю-другу о своей любви к отечеству и к народу, о своих душевных переживаниях, связанных с трудностями сатирического поприща, о своей грусти и скорби по поводу пассивности угнетенных масс и о своей глубокой вере в то, что человеческое в конце концов восторжествует, победив все неправды, коварства и насилия.

Такого рода лирические монологи автора все чаще врываются в сатирическую струю его произведений 80-х годов. Это находится в прямой связи с тем, что теперь «средний человек» и «человек, питающийся лебедой», завоевывают себе все более широкое место в качестве непосредственного объекта изображения. Соприкосновение с этим человеком дает художнику все более частые поводы: для выражения гуманистического сочувствия и для интимного разговора с читателем.

Лирические мотивы нередко перерастают в последних произведениях писателя в автобиографические эпизоды, в рассказ писателя о своей жизни. Не только по объективному смыслу написанного, но и по характеру творческих замыслов 80-е годы были для Щедрина временем итогов. Свои последние произведения Щедрин писал, будучи тяжело больным, в предвидении близкой смерти и, может быть, как казалось писателю, еще более близкого вынужденного молчания. В этих условиях он подвергает самокритическому анализу свои идейные искания, свою работу за прошедшие десятилетия, свой жизненный и литературный путь. Три произведения, написанные в последние три года жизни писателя — «Приключение с Крамольниковым» (из цикла «Сказки»), «Имярек» (из цикла «Мелочи жизни»), «Пошехонская старина», сохраняя все свое обобщающее художественное значение, не имеют во всем творчестве писателя равных себе по богатству автобиографических сведений, без

которых не может обойтись ни один исследователь жизни, мировоззрения и творчества писателя.

От всех других произведений Салтыкова его предсмертная «Пошехонская старина» (1887 —1889) отличается рядом существенных признаков. Назовем самое основное. Во-первых, произведение рассказывает о событиях, которые отдалены от времени его написания на несколько десятилетий. Такое явление было необычным в творческой практике сатирика, замыслы которого всегда были непосредственно связаны с переживаемым историческим моментом. Во-вторых, произведение написано в форме мемуарно-автобиографического повествования, чему также нет близких аналогий в предшествующем творчестве Салтыкова. И в-третьих, «Пошехонская старина» ярко выделяется в творчестве Салтыкова и вообще в русской литературе XIX века обилием подробно обрисованных типов крепостных рабов, которые в своей совокупности создают завершенное представление о быте и нравственном мире крепостной крестьянской массы. Родственные по социальной тематике «Господа Головлевы» и «Пошехонская старина», однако, заметно рознятся тем, что, рисуя царство феодальной жестокости и произвола, писатель сосредоточивается в первом произведении на изображении помещиков, во втором — крепостных крестьян. Особенности «Пошехонской старины» находят свое объяснение как в общей эволюции творчества Салтыкова в последние годы, так и в своеобразной творческой истории данного произведения.

«Пошехонская старина» была задумана в самом начале 80-х годов, но осуществление замысла год за годом отодвигалось. Приступить к «Пошехонской старине» «мешали» другие литературные работы, и как только последние наталкивались на цензурные барьеры, мысль Салтыкова возвращалась к бытовой теме о «старине».

Своеобразие творческой истории «Пошехонской старины» в том и состоит, что произведение задумывалось и писалось под сложным и противоречивым воздействием ряда объективных факторов и субъективных настроений писателя. С одной стороны, Щедрин «давно задумал» написать о «старине» и имел готовый материал, и была в нем своя «поэзия» детства, и материал этот в цензурном отношении был удобен. Все это склоняло к работе над «Пошехонской стариной». С другой стороны, Щедрин не хотел идти по линии наименьшего сопротивления и изменять своей природе писателя-трибуна, не хотел удаляться в «старину» от непосредственной социально-политической борьбы и давать повод хотя бы к частичному ликованию врага («Вот, скажут, заставили-таки мы его». — XIX, 349).