Чтение онлайн

– Слышал еще прикол? – не унимался один такой весельчак, стараясь привлечь внимание всех остальных. – Умирает журналист и попадает на тот свет. Вдруг слышит чей-то грозный голос: «Ну что, явился, писака? Грехов-то, грехов целая торба. Аж называть страшно. А вообще ты парень был неплохой: трудяга, всю жизнь по редакциям, командировкам, съемкам… Короче, выбирай сам, куда хочешь: в ад или в рай?».

Журналист задумался и говорит: «А можно мне хотя бы одним глазком глянуть, как живется моим коллегам там и там?». «А почему б и нет?», - отвечает ему тот же голос и ведет душу журналиста сначала к воротам ада. Открывает их и пускает туда журналюгу. Смотрит: дымовая завеса, все бегают, суетятся, сплошные нервы, волосы всклокочены, компы61 дымятся, все строчат статьи к следующему номеру. Журналист посмотрел на эту знакомую ему картину и говорит в ужасе: «Ну уж нет, я этим сыт по самое горло. Ведите меня в рай!». Приходят. А там - то же самое: все бегают всколоченные, что-то строчат в номер, компы[74] дымятся...

Смотрит журналист, ничего не может понять. «В чем же разница между журналистским раем и адом?» - спрашивает ошарашенный журналист. А небесный голос ему и отвечает: «Разница в том, что те, кто в раю, успеют сдать материал, а кто в аду – нет...».

Все рассмеялись и собрались идти за отцом Борисом, но тут еще один юморист остановил группу.

– Послушайте еще. Папа Римский прибыл с визитом во Францию. У трапа его встречает толпа журналистов. Вдруг кто-то из этой толпы спрашивает:

– Ваша святость, как вы относитесь к публичным домам?

Папа думает: «Если скажу – отрицательно, напишут, что я не отличаюсь гуманизмом и всепрощением. Одобрить же это безобразие вовсе нельзя».

И решил перехитрить журналистов. Отвечает им вопросом на вопрос:

– А скажите мне, во Франции есть публичные дома?

На следующие утро все газеты пестрели огромными заголовками: «Первый вопрос Папы Римского по прибытии во Францию: «Есть ли во Франции публичные дома»?».

Все снова рассмеялись.

– А вот еще.., – снова начал было первый, но отец Борис сделал решительный жест прекратить всякое веселье. Репортеры быстро пошли к небольшой монастырской гостинице с одним-единственным желанием поскорее укрыться в тепле от этого нещадного январского мороза.

Тех нескольких тесных комнаток, бывших когда-то кельями, но до недавнего времени служивших для приюта паломников и гостей, теперь, когда монастырь разросся, уже было слишком мало. Поэтому рядом с основным корпусом, где жили монахини и послушницы, вырос небольшой, но довольно вместительный двухэтажный домик, где отныне всем хватало места. После молитвы гости размещались тут на ночь, чтобы отдохнуть и с утра пораньше снова идти на молитву. Для паломников здесь была своя трапезная, а духовных особ размещали через отдельный вход на втором этаже. Но поскольку никого из приезжего духовенства, кроме самого отца Бориса, сейчас не было, приезжих корреспондентов тоже решили разместить в верхних покоях: решили, что так будет спокойней и для них, и для паломников, и для монахинь. Последние болезненно восприняли приезд странных шумных гостей, которые начали бесцеремонно расхаживать по всей монастырской территории, все фотографировать, приставать к монахиням и послушницам с бесконечными расспросами, что-то громко обсуждать и при этом еще громче смеяться, глядя в сторону испуганных насельниц. Пожилые монахини крестились, едва завидев идущих навстречу гостей, и спешили спрятаться за дверьми ближайшей кельи. Почти каждая трапеза, куда приглашали репортеров, к возмущению монахинь сопровождалась распитием спиртного: в репортерских сумках, кроме съемочной аппаратуры, этого добра было предостаточно. Привыкшие к светским хроникам и репортажам, избалованные вниманием тех, о ком они делали свои материалы, корреспонденты слабо представляли, что такое монастырь, тем более такой, где они находились. Для них это была обычная выездная командировка – правда, экзотичнее многих предыдущих.

Сама ж игуменья лежала больная и немощная, прикованная к постели, готовясь к исходу из этой скорбной земной жизни. Возле нее дежурили старшие сестры и послушницы, ухаживая и стараясь хоть чем-то облегчить ее физические страдания.

Все попечения о гостях мать Мария возложила на Ольгу, понимая, что лучшее нее с этой не в меру любопытной и нахрапистой публики больше никто не справится. Ей помогали три послушницы: они следили, чтобы гостей вовремя покормили, провели по территории монастыря и его окрестностям, помогли пообщаться с людьми, которые были живыми очевидцами возрождения святой обители и могли рассказать о ней. Но желающих общаться с репортерами было мало: монахини избегали популярности, всячески отнекивались, ссылаясь на свою малограмотность и стеснительность.

С особым любопытством репортеры присматривались к неотлучно бывшей рядом с ними молодой монахине Анне – Ольге. Красивые черты ее лица, особые манеры разговора, кроткая и вместе с тем обаятельная улыбка говорили о том, что это человек с необычной судьбой, что под строгими монашескими одеждами спрятана какая-то загадка, тайна, которая привела сюда эту необыкновенную красавицу. Но на все попытки вступить в разговор на эту тему Ольга отвечала решительным отказом, умело уходя от ненужных расспросов, тем самым еще больше разжигая любопытство.

– Слушай, – в первый же вечер, когда все готовились ко сну, один из фоторепортеров солидного столичного издания обратился к своему коллеге, – тебе эта восточная красавица никого не напоминает?

– Я хотел спросить тебя о том же, - без всякого удивления ответил тот. – Мне она сразу напомнила, когда мы плавали на круизном лайнере по Атлантике, снимали фотомоделей из разных стран. Я ее хорошо запомнил.

– Еще бы, – рассмеялся фоторепортер. – Я тоже запомнил, как ты хотел ее «снять» в полном смысле. Вот не помню только, получилось или нет?

– Кабы она была там одна… А то ведь с тем… Чернявым… Туда сунься – голова враз полетит за борт. Вместе с туловищем. Эти люди не понимают юмора. Сразу за нож – и по горлянке. Кроме нее «товара» не было, что ли? Как говорится, полный трюм! Так что я своего не упустил, пока ты блювал всю дорогу от морской болезни.

– Тоха, ну и память у тебя! Верно, мне тогда поплохело зело. Что пароход, что самолет – не переношу с детства. Да ради хороших «бабок» можно потерпеть не только качку. На «бабло» там не скупились, да и такой шанс – на океанском лайнере в кругу красавиц, на халяву – не каждому выпадет.

– А ты пробовал с ней пообщаться?

– Пробовал… Все без толку. Дурочку включила, что это, мол, не она вовсе. Ничего не помню, ничего не знаю, ничего никому не скажу.

– Скажет.., – задумав что-то, возразил тот, кого звали Тоха. – Расколется. Отец Борис – мой старый кореш. Он поможет нам расколоть эту царевну-несмеяну. Не знаю как, но обязательно поможет. То-то я припоминаю, что она вдруг странно исчезла из своей столичной тусовки. Я ведь их всех знаю, меня частенько приглашают потусоваться вместе с ними, поснимать, пощелкать. Бесследно из того круга никто не исчезает. А эта исчезла. Испарилась. Болтали разное-всякое: вроде, кто-то на зону пошел, кого-то с зоны вперед ногами вынесли… Аж интересно, каким таким чудом она здесь объявилась? Если это действительно она. А это она, без сомнения. Ин-те-рес-но…

Он подумал еще о чем-то, потом встал и пошел к отцу Борису, жившему в комнатке напротив. Без стука отворил дверь и вошел туда.

– Слушай, святой отец, – бесцеремонно обратился он к священнику, уютно расположившемуся возле светильника за чтением, – дельце есть к тебе непыльное, но весьма занятное.

Отец Борис отложил книжку и с любопытством взглянул на Тоху. Выслушав его, он согласился помочь, еще сам не зная, как.

– Ты меня заинтриговал. В монастырь идет разная публика, но если это, как ты говоришь, такая знатная особа, то… Что-нибудь придумаем. Утро вечера мудренее. Давай спать.

Гостям оставался еще день работы. Побегав со своей аппаратурой по всем окрестностям монастыря, они собрались на обед, чтобы сразу же после него рассовать все сумки в том же «мерседесе», который их привез сюда, рассесться самим и укатить назад. Наснимав и записав все, что было возможно, они уже тяготились строгой монастырской обстановкой и рвались домой. Чтобы отметить завершение командировки, они выставили к приготовленной для них скромной монастырской трапезе все, что привезли с собой: бутылки со спиртным, деликатесные консервы, колбасы, салаты. Ольге и ее помощницам, обслуживавшим шумных гостей, их неуемное веселье быстро стало в тягость. Гости ж, напротив, теперь не спешили вставать из-за стола, но явно растягивали удовольствие. В обстановке такого веселья выпивка быстро кончилась.