Чтение онлайн

Плакаты тут же были изъяты комсомольским оперативным отрядом. Один из участников сборища пытался произнести на площади речь. После его заявления: “Граждане свободной России!”, он был задержан. Всего комсомольским отрядом дружинников за нарушение общественного порядка и подстрекательство было задержано 28 человек…» [38] В современной научной и публицистической литературе с митингом гласности на Пушкинской площади, а также с первым открытым послесталинским политическим процессом Синявского – Даниэля часто связывают начало организованного правозащитного движения в СССР.

Письма в защиту писателей направлялись в самые высокие инстанции: первому секретарю ЦК КПСС, генеральному прокурору СССР, председателю Верховного суда СССР, председателю КГБ СССР, в редакции газет «Правда», «Литературная газета», «Известия». Л. Богораз в своем письме, датированном декабрем 1965 г., высказала протест против ареста за художественное творчество и незаконных приемов следствия: «12 сентября 1965 г. мой муж Юлий Маркович Даниэль был арестован органами КГБ. Он обвиняется в том, что печатал свои произведения за рубежом под псевдонимом Николай Аржак. Следователь сообщил мне, …что произведения Николая Аржака являются клеветническими, антисоветскими, и, таким образом, Даниэль Ю. М. привлекается к ответственности по статье 70 УК СССР [39] . <…> Репрессии по отношению к писателям за их художественное творчество, даже политически окрашенное, расцениваются нашими литературоведами как акт произвола и насилия, даже когда речь идет о России XIX века; тем более это недопустимо у нас сейчас. Мне это казалось очевидным и несомненным. Но вот мой муж арестован. Три месяца сидит в тюрьме за художественное творчество. Его произведения рассматриваются и оцениваются небольшой группой специально отобранных людей, в том числе следователем, который – как я поняла во время допроса – не умеет отличить гиперболу от фактографического описания, сатирическое или фантастическое произведение от документального отчета. <…> Мой муж, как я теперь знаю, опубликовал свои произведения за границей. Как бы ни расценивать его поступок с точки зрения морали, он уголовно ненаказуем. В нашем кодексе такие действия не квалифицируются как преступление, а “Декларация прав человека”, подписанная и нашей страной, в ст. 19 утверждает “…право на свободу распространять идеи любыми средствами независимо от государственных границ”. <…> Вместе с тем официальные лица на официальных собраниях говорят о Синявском и Даниэле как о заведомо виновных людях, чья преступная деятельность и даже преступная сущность не подлежат сомнению. Тем самым нарушается основной принцип законодательства – презумпция невиновности. <…> Все это, вместе с отсутствием гласности, вызывает у меня (вероятно, и у многих других) опасение: не будет ли в дальнейшем судебном разбирательстве нарушена законность, объективность и справедливость? Не предрешена ли судьба моего мужа – независимо от законов, по чьему-то произволу? Вся история ареста и следствия … противоречит принципам демократии, внушает самые серьезные опасения и напоминает времена культа личности, осужденного партией. Я требую немедленного освобождения из тюрьмы моего мужа и Синявского» [40] .

Целью этих писем было не только стремление освободить близкого человека от незаконного судебного преследования, но и заявить о неприятии официальной точки зрения на проблему взаимоотношений личности и государства.

В связи с политическим процессом Синявского – Даниэля и общественным резонансом вокруг него широкую известность получило открытое письмо Лидии Чуковской [41] к Михаилу Шолохову. Последний резко осудил писателей при выступлении на XXIII съезде партии, повторив вопрос М. Горького: «С кем вы, мастера культуры?». Нобелевский лауреат по литературе не разбирал стилистические достоинства и недостатки опубликованных на Западе повестей и рассказов, его речь была выдержана в духе обличения «врагов народа»: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а “руководствуясь революционным правосознанием”. Ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите, еще рассуждают о “суровости” приговора…». Выступление всенародно любимого писателя изобиловало газетной риторикой периода построения социализма и помимо «оборотней» А. Синявский и Ю. Даниэль клеймились также как «аморальные отщепенцы, пасквилянты, уроды и предатели, с бешеной злобой и ненавистью относящиеся ко всему советскому» [42] . Лидия Чуковская в своем открытом письме, направленном в правления Союза писателей РСФСР и СССР и в редакции центральных газет, провидчески назвала речь советского литератора «исторической»: «Ваша позорная речь не будет забыта историей!». Она также напомнила, что «сталинское попрание закона стоило миллионов невинных жизней». Чуковская, в отличие от Шолохова, вспоминая произведения Ф. Достоевского, Л. Толстого, А. Чехова да и своего оппонента, говорит об «очеловечивающем смысле русской литературы», о книгах великих русских писателей, которые «учили и учат людей не упрощенно, а глубоко и тонко, во всеоружии социального и психологического анализа вникать в сложные причины человеческих ошибок, проступков, преступлений, вин». Автор письма обратила внимание на то, что Шолохову с его способностью понимать огромные социальные сдвиги и движения человеческой души следовало бы не требовать «расстрелять писателей в 24 часа», а попытаться объяснить, «какие стороны нашей нынешней жизни и почему подверглись сатирическому изображению в их книгах, что побудило их взяться за перо, какие свойства современной действительности не позволили напечатать произведения дома». В заключение Л. Чуковская настаивает: «Литература уголовному суду неподсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не лагеря и тюрьмы» [43] .

Глубокий литературоведческий анализ присутствует в письме профессионального литературоведа и поэта-переводчика Анатолия Якобсона [44] , направленном в Московский городской суд в феврале 1966 г. Якобсон претендовал на роль защитника по делу Ю. Даниэля, но суд не дал ему выступить даже в качестве свидетеля. Автор письма отмечает, что произведения, которые судом определены как антисоветские «имеют гражданскую тенденцию, направленную против сталинизма, против его пережитков и рецидивов», тенденцию, которая «связана с сатирическими приемами повествования – с гротеском, с гиперболой, с фантастическим претворением жизненного материала». Якобсон обращает внимание на «недобросовестные средства», при помощи которых советская пресса препарировала отдельные цитаты из произведений Даниэля, выдавая слова персонажей за авторские убеждения: «Таким образом, можно любого писателя обвинить в чем угодно. Можно утверждать, что Пушкин – злодей (цитируя Сальери), что Салтыков-Щедрин – садист и ханжа (цитируя Иудушку Головлева), что Чехов – обскурант и дегенерат (цитируя “Письмо ученому соседу”), что Шолохов – отъявленный контрреволюционер (цитируя выступления многочисленных персонажей “Тихого Дона”, в том числе любимого автором героя Григория Мелехова)» [45] .

Коллективное письмо, подписанное 62 писателями в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля с предложением «взять их на поруки», было направлено в президиум XXII съезда КПСС и Президиумы Верховных Советов РСФСР и СССР. В нем подчеркивалось, что «осуждение писателей за сатирические произведения может создать опасный прецедент, способный затормозить процесс развитие советской культуры…» Среди подписавших письмо были: К. И. Чуковский, И. Г. Эренбург, В. Б. Шкловский, П. Г. Антокольский, В. А. Каверин, Б. А. Ахмадулина, В. Н. Войнович, Л. Г. Зорин, Б. Ш. Окуджава, Ю. М. Нагибин, З. Б. Богуславская, А. А. Тарковский и др. [46]

В последующие годы такого рода открытых протестных писем, заявлений и обращений будет написано огромное количество. Это были индивидуальные акции и коллективные подписные компании.

Участвовали в подписании петиций самые различные слои интеллигенции от учителей и инженеров до ученых высокого ранга, а также представители других социальных слоев советского общества.

Вторая подписная кампания 1967–1968 гг. была связана с делом А. Гинзбурга и Ю. Галанскова. Вот примеры писем, попавших в упомянутую выше многотомную публикацию документов самиздата, подготовленную архивом радиостанции «Свобода»: «Л. Богораз и П. Литвинов. Обращение к мировой общественности по поводу суда над Гинзбургом, Галансковым, Добровольским и Лашковой» (11 января 1968 г.); «Письмо 13 свидетелей по поводу суда над Гинзбургом, Галансковым и др.» (22 января 1968 г.); «Письмо 80 о суде над Гинзбургом, Галансковым, Добровольским и Лашковой» (27 января 1968 г.); «Обращение друзей А. Гинзбурга (31 человек) в Московский городской суд накануне процесса» (январь 1968 г.); «Письмо 170 в поддержку письма Богораз – Литвинова о процессе Гинзбурга – Галанскова» (5 февраля 1968 г.); «Письмо П. Г. Григоренко в Политбюро ЦК КПСС» (январь 1968 г.); «Открытое письмо А. Якобсона в Правление союза журналистов СССР о тенденциозной информации в советской печати в связи с делом Гинзбурга, Галанскова и др.» (январь 1968 г.); «Письмо 46 ученых Новосибирска о суде над Гинзбургом, Галансковым, Добровольским и Лашковой» (19 февраля 1968 г.); «Письмо 24 деятелей культуры против закрытых судебных процессов и отсутствия гласности» (февраль 1968 г.) и др. [47] В последнем из перечисленных писем свои подписи, в частности, поставили: Василий Аксенов, Павел Антокольский, Владимир Войнович, Фазиль Искандер, Вениамин Каверин, Наум Коржавин, Новелла Матвеева, Константин Паустовский, Михаил Рощин.

Имена Александра Гинзбурга и Юрия Галанскова связаны с истоками развития советского самиздата второй половины ХХ в., а также с историей правозащитной деятельности. Это, пожалуй, одни из самых известных диссидентских имен. Однако судьбы этих незаурядных людей оказались очень разными.

Александр Гинзбург учился на факультете журналистики МГУ и в Историко-архивном институте. В 1959–1960 гг. выпускал как редактор один из первых самиздатских литературных альманахов «Синтаксис» (всего вышло 3 номера). В журнале публиковались молодые московские и ленинградские поэты, в том числе Б. Ш. Окуджава, Б. А. Ахмадулина, И. А. Бродский. За эту деятельность начинающий самиздатчик был арестован, но осужден «за подделку документов» на 2 года лагерей. Такова была частая советская судебная практика борьбы с инакомыслием. После ареста А. Синявского и Ю. Даниэля Гинзбург принял участие в демонстрации 5 декабря 1965 г. на Пушкинской площади в Москве. В течение 1966 г. он собирал материалы, относящиеся к судебному процессу по делу писателей, и составил «Белую книгу» об этом деле. Экземпляры книги были отправлены Гинзбургом в КГБ, депутатам Верховного Совета СССР, в литературный журнал «Грани», издававшийся во Франкфурте-на-Майне (Германия). В 1967 г. сборник вышел в издательстве «Посев» (Франкфурт-на-Майне, Германия) на русском и немецком языках. 22 января 1967 г. А. Гинзбург участвовал в демонстрации в защиту арестованных В. Лашковой, Ю. Галанскова и А. Добровольского по делу литературного журнала «Феникс-66», а на следующий день был сам арестован, в результате чего стал обвиняемым «Процесса четырех». По ст. 70 УК РСФСР он был осужден на 5 лет лагерей. Адвокат Гинзбурга на этом процессе, Борис Золотухин, используя факт представления автором сборника «Белая книга» в высшие советские инстанции, отметил, что «составление сборника, предназначавшегося для высокого советского руководства, независимо от характера включенных в него документов, не может считаться антисоветской пропагандой или антисоветской деятельностью» [48] .

В лагере Гинзбург участвовал в голодовках и составлении коллективных писем о положении заключенных. В 1969 г. ему удалось передать на волю заявление для западной прессы на магнитофонной ленте. Случилось это так: охранник, увидев, что заключенный чинит мотор от швейной машинки, попросил исправить старый катушечный магнитофон, в результате шестеро осужденных диссидентов наговорили текст на шести языках: «от пятисотметровой кассеты мы отмотали метров пятнадцать, на глаз не заметишь». «Остальное – дело техники – пленка была намотана на спичку, основательно запакована и передана на волю», а затем попала к американскому корреспонденту [49] .

Вскоре после своего освобождения, в 1974 г., А. Гинзбург становится распорядителем «Русского фонда помощи политзаключенным и их семьям», созданного А. Солженицыным. В 1976 г. уже опытный правозащитник стал одним из основателей Московской Хельсинкской группы. В 1977 г. Гинзбург вновь арестован и осужден на 8 лет лагерей строгого режима за «антисоветскую пропаганду» (ст. 70 УК РСФСР). В 1978 г. объединение американских монахинь наградило А. Гинсбурга медалью за мужество в деле оказания помощи семьям политзаключенных. Такая награда впервые была присуждена не американскому гражданину. В 1979 г. Гинзбург был лишен гражданства и выслан в США в обмен на двух сотрудников КГБ, которым в Соединенных Штатах грозило осуждение на 50 лет за шпионаж. Вместе с Гинзбургом в обмене участвовали еще четверо советских политзаключенных: Эдуард Кузнецов и Марк Дымшиц (участники известного дела «самолетчиков», когда, отчаявшись получить официальное разрешение на выезд в Израиль, группа из 16 человек летом 1970 г. попыталась угнать самолет), Валентин Мороз (историк, поборник самобытности украинской культуры, осужденный за националистическую деятельность), Георгий Винс (писатель, поэт, секретарь Совета церквей евангельских христиан-баптистов). Сначала А. Гинзбург жил в Америке, а с 1980 г. и до своей кончины – в Париже, где сотрудничал с газетой «Русская мысль».

В мае 1979 г., выступая на заседании комиссии Конгресса США по наблюдению за выполнением Хельсинкских соглашений, А. Гинзбург сообщил, что, хотя и провел последние два года в изоляции, располагает сведениями о деятельности группы «Хельсинки» в лагерях. Так, в Мордовских лагерях эта группа подготовила три документа: об отмене смертной казни; о сочетании разрядки в политической и военных областях; о религиозных преследованиях в лагерях.

В одном из своих первых эмигрантских интервью А. Гинзбург так отвечал американским журналистам:

– Каким Вы видите будущее России?

– Я пессимист и думаю, что политическая система в течение моей жизни не изменится. <…> Но за последние 20 лет я вижу фантастический рост общественного сознания.

– Какова роль диссидентов?

– Диссиденты у нас играют ту роль, какую здесь, на Западе, играет нормальная, свободная пресса.

– Какие виды диссидентской деятельности наиболее эффективны?

– Любые, но единственное, чего я не приемлю – это насилие.

– Что было главным в вашей деятельности?