Чтение онлайн

В мае 1969 г. в Ташкенте готовился большой процесс по делу группы крымских татар. Все они обвинялись по ст. 190-1 УК РСФСР – распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. Петр Григорьевич получил вызов, где ему предлагалось выступить на суде в качестве общественного защитника. Позже выяснилось, что это была провокация. Но П. Г. Григоренко все же отправился в Ташкент, где был арестован 7 мая 1969 г. с предъявлением обвинения по ст. 190-1 УК РСФСР. Следствие по делу вел следователь Березовский, руководивший также следствием по делу 10 крымских татар и проводивший обыск в квартире разжалованного генерала в ноябре 1969 г.

После ареста 62-летнего опального генерала подвергли двум судебно-психиатрическим экспертизам – в августе и ноябре 1969 г. Первая, скрепленная подписями доктора медицинских наук, профессора Ф. Ф. Детенгофа, главного психиатра Туркестанского военного округа, полковника медицинской службы Е. Б. Кагана, а также врачей – судебных экспертов А. М. Славгородской и И. Л. Смирновой, проводилась в Ташкенте и заключила, что у П. Г. Григоренко не отмечено признаков психического заболевания и нет оснований сомневаться в его здоровье. Акт второй экспертизы был составлен в Центральном НИИ судебной психиатрии им. В. П. Сербского и подписан членом-корреспондентом Академии Медицинских наук (АМН) СССР Г. В. Морозовым, членом-корреспондентом АМН СССР, профессором В. М. Морозовым, профессором Д. Р. Лунцем, старшим научным сотрудником З. Г. Туровой и младшим научным сотрудником М. М. Мальцевой. В этом документе был продублирован вывод комиссии 1964 г. о психическом заболевании разжалованного генерала в форме патологического развития личности с наличием идей реформаторства. В ходе следствия, видимо, под известным давлением, профессор Ф. Ф. Детенгоф от заключения возглавляемой им ташкентской комиссии отказался [72] .

В феврале 1970 г. суд по делу П. Г. Григоренко, проходивший без обвиняемого, признал его совершившим преступления по ст. 190-1 и 70 УК РСФСР и вынес определение о помещении в психиатрическую больницу. Более четырех лет продержали генерала в психиатрических лечебницах – 40 месяцев в Черняховской спецпсихбольнице, известной своим жестоким режимом и 9 месяцев в московской психбольнице общего типа «Белые столбы».

С трагическими днями генерала Григоренко переплетена судьба молодого врача Семена Глузмана. В 1971 г. в самиздате появились результаты заочной экспертизы, доказывающие факт психического здоровья П. Григоренко, автором которой и был 25-летний врач-психиатр С. Глузман, отдавший за этот документ 10 лет своей жизни – 7 лет в заключение и 3 года в ссылке.

Жена опального генерала Зинаида Михайловна Григоренко многократно обращалась с открытыми письмами к руководителям страны с просьбой освободить ее мужа, а также к руководителям коммунистических партий Великобритании и Италии с просьбой выступить в его защиту (письма распространялись в самиздате). Вызволить генерала из психиатрических застенок пытались А. Д. Сахаров, В. Ф. Турчин, В. Н. Чалидзе и другие правозащитники. П. Г. Григоренко вышел на свободу только в июне 1974 г.

В 1976 г. Петр Григорьевич вместе с Людмилой Алексеевой, Еленой Боннэр, Анатолием Марченко, Александром Гинзбургом, Юрием Орловым и другими правозащитниками подписал учредительный документ о создании независимой общественной Группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений.

В конце 1977 г. 70-летний правозащитник получил разрешение на 6-месячную поездку в США для хирургической операции и в гости к сыну. Находясь в Соединенных Штатах, он воздерживался от политических заявлений, напротив, называл гуманным решение советского правительства предоставить ему возможность поправить здоровье за границей. Но 13 февраля 1978 г. П. Г. Григоренко был лишен советского гражданства «за действия, наносящие ущерб престижу СССР». Изгнание было для ветерана Великой Отечественной войны тяжелейшим ударом. Он называл себя «эмигрантом поневоле» и неоднократно обращался в Президиум Верховного Совета СССР и к главам стран, подписавших Заключительный акт в Хельсинки, с требованием вернуться на Родину, выражая готовность предстать перед судом и доказать свою невиновность. В последние годы жизни, находясь на чужбине, Петр Григорьевич не отказался от правозащитной деятельности. Он выступал в защиту политзаключенных в СССР и против войны в Афганистане, написал воспоминания, которые сегодня представляют огромный интерес для изучения истории диссидентского движения в Советском Союзе [73] .

Заочная посмертная комплексная экспертиза, проведенная комиссией из 13 ведущих российских специалистов в 1991 г. по постановлению Главной военной прокуратуры, показала, что принудительное лечение П. Г. Григоренко было необоснованным, т. к. психическим заболеванием он не страдал [74] .

Людмила Алексеева, возглавляющая сегодня Московскую Хельсинкскую группу, в одном из интервью [75] на вопрос о самом тяжелом решении, которое ей приходилось принимать в жизни, назвала решение подписать свое первое письмо протеста в 1967 г. Отмечая смысловые различия понятий «инакомыслие» и «инакодействие», правозащитница объяснила свою точку зрения: «Когда моего друга Юлика Даниэля арестовали, были письма в его поддержку его друзей и его коллег-писателей. Я не участвовала в этой кампании, просто мне не приходило в голову, что я могу сказать что-то особенное. Я с упоением читала эти письма, перепечатывала их, распространяла. <…> Мы не были инакомыслящие. Потому что подавляющее большинство думающих людей думало так, как мы. <…> Другое дело – инакодействующие…» Именно к инакодействию, требующему большого мужества, а иногда и самоотречения, с учетом понимания последствий, ветеран правозащитного движения относит участие в оппозиционных демонстрациях, публичные выступления на собраниях, личные подписи под письмами протеста.

Создание и распространение открытых писем, обращений и заявлений протеста, коллективных и единоличных можно назвать одним из основных методов борьбы с режимом и формой проявления несогласия людей с проводимой советским государством внутренней политикой. Сам факт подписи уже был актом гражданского мужества и демонстрацией оппозиции. В связи с этим тексты писем, направляемые в официальные инстанции различным должностным лицам и ходившие в самиздате, с учетом их огромного количественного и содержательного потенциала являются одним из главных исторических источников по истории инакомыслия и диссидентского движения в СССР.

Самостоятельным видом социально-политического самиздата являются материалы судебных процессов над правозащитниками или теми, кто подвергся преследованию за свои убеждения. Протоколы судебных заседаний составляют сегодня часть уголовно-следственных дел и хранятся в фондах силовых ведомств в государственных архивных учреждениях. При соблюдении определенных правил, ограничивающих доступ к сведениям личного характера, имеется возможность их использования в научных целях. Но в те времена, когда эти процессы были советской реальностью, вряд ли большинство рядовых граждан могло узнать о подробностях заседаний. В современной научной литературе существует мнение, что «показательные политические процессы над оппозиционными писателями и известными правозащитниками» использовались как один из «путей систематического профилактирования довольно многочисленного околодиссидентского культурного слоя» [76] . Процессы сопровождались тщательно подготовленными кампаниями в прессе с целью дискредитировать оппозицию в глазах простых людей и напугать потенциальных диссидентов.

Для правозащитников было важно присутствовать в зале судебного заседания, где происходили процессы над инакомыслящими, по нескольким причинам. Во-первых, для моральной поддержки своих товарищей. Во-вторых, чтобы придать гласности действительное содержание процесса, его ход, слова судей, прокуроров, подсудимых и их адвокатов. Хотя часто попасть на судебное заседание было очень непросто, т. к. залы намеренно заполнялись «людьми в штатском», пришедшими «по пригласительным билетам», а со стороны обвиняемого разрешалось присутствие только близких родственников. У родных и друзей, которым удавалось проникнуть в зал суда, выработались навыки запоминать по частям, а затем, по завершении очередного заседания, записывать ход судебных разбирательств. Материалы судебных процессов, напечатанные на машинке, становились, таким образом, доступными в самиздате, а с появлением ХТС регулярно публиковались в бюллетене правозащитников.

Адвокат Дина Каминская (защитник Владимира Буковского, Павла Литвинова, Юрия Галанскова) так пишет о политических судебных процессах в своих воспоминаниях: «Секретарь дает распоряжение впустить публику. И сразу же наш небольшой зал наполнился, набился до отказа какими-то необычными для суда людьми. Они все знали друг друга, громко разговаривали, смеялись, какая-то единая по своему облику “оперативно-комсомольская” масса. Потом это станет привычным, будет повторяться во время каждого процесса над инакомыслящими. Я начну отличать тех, кого видела раньше, от тех, кого впервые включили статистами в эту массовку. Они нужны были для того, чтобы заполнить зал “своей”, надежной публикой, чтобы не пустить в зал других – тех, кто с утра до вечера в течение трех дней будет стоять на улице перед судом и ждать каждой вести о своих друзьях-подсудимых. Так власти пытаются обеспечить закрытость этих “открытых” процессов. Так пытаются пресечь всякую возможность утечки информации из зала суда. И все же, чаще всего кому-нибудь из родственников подсудимых удавалось пронести в сумочке или в кармане пиджака магнитофон или кто-то умудрялся тайно стенографировать ход процесса. Так после каждого процесса появлялась почти дословная запись всего того, что происходило в суде» [77] .

Одним из первых документов самиздата, получивших широкое хождение, была запись судебного процесса по делу Иосифа Бродского (февраль 1964 г.), сделанная журналисткой и писательницей Фридой Вигдоровой [78] . Сегодня специалисты, изучающие самиздатские тексты как «вторую (другую) культуру», относят этот документ к «высокому» или «классическому» самиздату. Многократно цитировались и широко известны неординарные для советского сознания ответы начинающего поэта-переводчика на вопросы судьи (фамилия которой – Савельева – также стала почти нарицательной) о том, кто награждает человека поэтическим даром и надо ли этому учиться.