Самое ужасное путешествие
Шрифт:
Партия Кемпбелла провела успешные санные походы и важные геологические изыскания в районе Убежища Эванс. Затем, обосновавшись на берегу, они стали Ждать судно. Вокруг до самого горизонта, сколько хватал глаз, простиралась открытая вода, разгоняемая сильным ветром, а судно всё не приходило.
Путешественники заключили, что оно потерпело крушение. На самом же деле за пределами их видимости лежал толстый паковый лёд, сквозь который Пеннелл упорно пытался провести судно, пока не встал перед выбором — или уходить или вмёрзнуть в лёд. Ему так и не удалось приблизиться к берегу ближе чем на 27 миль.
Вот тогда-то с плато позади них по направлению к открытому морю задули сильные ветры. Такая погода усугубила и без того плохое положение. Убежище Эванс усеяно огромными каменными глыбами; преодолевать их приходилось склонившись вперёд и сопротивляясь встречному ветру, а стоило ему внезапно стихнуть, как незадачливый путешественник валился вперёд лицом вниз. Ввиду таких обстоятельств было решено с места не трогаться, подготовиться к зимовке, а весной отправиться берегом на санях на мыс Эванс. Альтернативная идея отправиться берегом на санях в марте или апреле, кажется, никогда всерьёз не обсуждалась. Но мы-то на мысе Хат, после вылазки Аткинсона на запад в апреле 1912 года, естественно, ничего не знали о планах северной партии.
Она между тем разделилась на две группы по трое человек в каждой. Первые трое под командой Кемпбелла вырыли в большом глубоком сугробе шурф глубиной 6 футов, от него вбок продолбили буром и лопатой проход, а в конце прохода — пещеру площадью 12 футов на 6, высотой 5 футов 6 дюймов.
Остальные трое под командой Левика разыскивали и убивали тюленей и пингвинов, Но их попадалось ничтожно мало, и до середины зимы, когда наступила полярная ночь, люди не ели досыта. Один человек обязательно дежурил у палаток — они были уже такие изношенные и ветхие, что оставлять их без присмотра на ветру было небезопасно.
К 17 марта пещера, ещё не готовая, могла всё же принять троих жителей. Об их вселении пусть расскажет Пристли, но не думайте, что непогода, о которой он пишет в дневнике, была исключительным явлением на этом клочке суши, прозванном впоследствии островом Инекспрессибл {25} .
«17 марта, семь часов вечера. — Весь день дул сильный юго-западный ветер, ночью усилившийся до бури. День выдался ужасный — надо было перенести в наше временное жилище все необходимые вещи. Ни разу за время совместного пребывания наши нервы не были так напряжены, но мы успешно выдержали испытание… Не хотел бы я ещё когда-нибудь совершить три такие ходки, как сегодня. Стоило ветру внезапно ослабить свои усилия, и я падал в наветренную сторону. Каждый его яростный порыв заставлял меня склоняться в противоположном направлении, не меньше десяти раз он отрывал меня от земли и кидал наземь или на негостеприимные валуны. Обоим моим товарищам тоже пришлось туго. За две ходки Дикасон расшиб колено и лодыжку и потерял матросский нож, а Кемпбелл лишился компаса и нескольких зарядов для револьвера. Счастье наше, что мы вообще сумели пройти» [34] .
34
Пристли Р. «Антарктическая одиссея». Л., Гидрометеоиздат, 1989, с. 227, 229.
Хорошо ещё, что ветер часто не сопровождался ни метелью, ни позёмкой. Через два дня, всё в ту же бурю, в 8 часов утра на головы второй тройки обрушилась палатка. Солнце в это время заходило в 4 часа пополудни, и они решили пробираться к своим товарищам. Вот что рассказывает Левик:
«Мы навалили льдины и камни с морены на палатку со всем её содержимым и после этого пустились в путь. Прежде всего нам предстояло пересечь полмили чистого голубого льда, выметенного не стихающим ветром, дувшим нам почти прямо в лицо. Выпрямиться мы не могли и весь путь проделали на четвереньках, ложась при особенно сильных порывах на живот.
Пока доползли до конца льда, хлебнули горя. Как сейчас вижу побитые лица товарищей, свинцово-синие, с белыми пятнами обморожений. На берегу острова нам удалось укрыться за огромными валунами и оттереть замёрзшие носы, уши и щёки.
Проползши ещё шестьсот ярдов, мы достигли незаконченной пещеры, в которой забаррикадировалась половина нашей партии.
Долго кричали, прежде чем они нас услышали и впустили.
Встретили нас очень тепло и накормили горячей пищей, вкуснее которой, наверное, никто из нас в жизни не едал».
Продолжает Пристли:
«После прибытия бездомной партии сварили суп, приведший всех в самое благодушное настроение. Согревшись от еды, все на час-другой забыли о невзгодах и запели… Зрелище было очень приятное, и стоит мне закрыть глаза, как передо мной встаёт маленькая пещера, вырубленная во льду и снегу, с хлопающей на ветру палаткой вместо двери, удерживаемой у краёв входного отверстия перекрещенными ледорубом и лопатой… Пещеру освещают три или четыре маленьких жирника, источающие мягкий жёлтый свет. У стены лежат в спальниках, отдыхая после трудового дня, Кемпбелл, Дикасон и я, напротив, на возвышении, ещё не выбитом до уровня остального пола, сидят Левик, Браунинг и Абботт, обмениваясь впечатлениями о поглощаемом ими супе. Примус весело гудит под котлом с подкрашенной жидкостью, заменяющей какао. По мере того как гости согреваются, у них пробуждается чувство юмора, мы перекидываемся остротами, но сегодня все преимущества на нашей стороне; авария в той палатке и вынужденный уход от родных пенатов — неисчерпаемая тема шуток. Вдруг кто-то заводит песню, остальные хором её подхватывают, вмиг заглушая шум примуса. Поют несколько часов. Но вот свет начинает меркнуть, и холод берёт верх над действием супа и какао. Поющих одного за другим пробирает дрожь, невольно все начинают думать, какая трудная предстоит ночь, и тут становится не до песен…
Двое в одноместном спальнике! Даже самая мысль об этом мучительна и ни у кого не вызывает желания шутить. Шутки посыплются на следующий день, когда ночь благополучно закончится, а пока что её близость наводит на грустные размышления. Но делать нечего, каждый из нас готовится приютить у себя ещё одного человека» [35] .
35
Пристли Р. «Антарктическая одиссея», с. 231.
В таких условиях злосчастная партия, не терявшая присутствия духа, вступила в одну из самых ужасных зим, сотворённых Господом Богом. Они страшно голодали, ведь ветер не только мешал образованию морского льда в заливе, но и делал его берега почти недоступными для тюленей. Случались, правда, и праздники, например, в тот день, когда Браунинг заметил и убил тюленя, а в его желудке обнаружили тридцать шесть «не переваренных рыбин, вполне годных в пищу». Какие радужные перспективы открылись перед зимовщиками!
«Тюлени со съедобной начинкой нам больше не попадались, но мы не теряли надежды на встречу с таким экземпляром, и охота превратилась в азартную игру. Впредь при виде тюленя кто-нибудь восклицал: „Рыба!“, и все наперегонки бросались к животному» [36] .
Они ели ворвань, на ворвани варили пищу, ворванью заправляли лампы. Одежда и вещи пропитались ворванью, сажа покрывала тёмным слоем их лица и руки, спальные мешки, печи, стены, потолок, забивалась в горло, раздражала глаза. Пропитанная ворванью одежда не удерживала тепла, а вскоре изорвалась настолько, что мало защищала от ветра; зато её можно было поставить стоймя — так много в ней было жира, хотя зимовщики часто соскребали его ножами и оттирали пингвиньими шкурками. Под ногами же у них лежали неизменные гранитные глыбы, по которым ходить было трудно даже при дневном свете в хорошую погоду. Как сострил Левик:
36
Пристли Р. «Антарктическая одиссея», с. 236.
«Дорога в ад, может быть, и вымощена благими намерениями, но в самом аду она, скорее всего, имеет покрытие вроде того, что на острове Инекспрессибл».
Выпадали и светлые минуты: долгожданный кусочек сахара, пение хором — с ним, кстати, связан забавный эпизод. Когда партия Кемпбелла и остатки главной партии воссоединились в ноябре 1912 года на мысе Эванс, Кемпбелл хотел во что бы то ни стало услаждать наш слух церковными песнопениями. В первое воскресенье мы услышали псалом «Хвалите Бога во святыне Его; хвалите Его на тверди силы Его», во второе — его же, в третье — тоже. Мы предложили обновить репертуар, на что Кемпбелл возразил: «Зачем?» Мы ответили, что он несколько однообразен. «Да нет же, — сказал Кемпбелл. — Мы всё время пели этот псалом на острове Инекспрессибл». Другого, как оказалось, он не знал. Кроме того, исполняли Тедеум и «Весёлый король», что чаще — не знаю. Для чтения у обитателей пещеры были «Дэвид Копперфильд», «Декамерон», «Жизнь Стивенсона», Новый Завет. Они также делали гимнастику по шведской системе и читали лекции.
Наибольшую опасность представляли цинга [37] и птомаиновое отравление {26} из-за вынужденно плохого питания. С самого начала зимовщики договорились сохранить оставшийся провиант для весеннего санного похода вдоль берега, так что до весны они должны были питаться только мясом тюленей и пингвинов, которых они сами добывали. Первый случай дизентерии возник в самом начале зимы и был спровоцирован использованием соли из морской воды. Тогда взяли соль из санного рациона и в течение недели клали её в пищу, она привела всё в норму, а со временем они привыкли к соли из морской воды. Только Браунинг, который когда-то болел брюшным тифом, всю зиму страдал от дизентерии. Она бы его наверняка доконала, если бы не его весёлый добродушный характер.
37
Аткинсон не сомневается, что у участников северной партии имелись все признаки начинающейся цинги. В иглу было достаточно тепло, чтобы тюленина начала портиться. Дальнейшему развитию цинги воспрепятствовало употребление в пищу свежего тюленьего мяса. — Э. Ч.-Г.
(До открытия витаминов и их роли считалось, что цинга является результатом инфекции из-за приёма в пищу испортившихся продуктов. Прим. ред. OCR)
В июне дизентерия разразилась с новой силой. Некоторые неприятности доставил им и синдром «пещерной спины» — следствие того, что из-за низкого потолка в пещере им всё время приходилось сидеть в полусогнутом положении.
В начале сентября группу поразило птомаиновое отравление.
Его вызвало мороженое мясо, слишком долго находившееся для оттаивания в «духовке» — так они называли ящик из-под галет, подвешенный над топившейся ворванью печью. «Духовка» висела чуть косо, и в её углу скапливались старая кровь, влага и кусочки мяса. Вероятно, это в сочетании с супом с душком — вылить его у голодных зимовщиков не хватило духа — и послужило причиной серьёзного заболевания. Особенно плохо чувствовали себя Браунинг и Дикасон.