Чтение онлайн

«Мы запрятали немного патронов, найденных Уилсоном птенца в пуху и яйцо крачки, и начали карабкаться вверх, на запад, кое-где отклоняясь от основного направления, чтобы обойти вершинки. Вышли к месту, откуда открывался вид на бухту Ист-Бей. Тут мы сделали первый привал, во время которого подстрелили несколько белогрудых буревестников (Oestrelata trinitatis) и одного черногрудого (Oestrelata arminjoniana). Отсюда прошли по скальному карнизу, где гнездились буревестники, и взяли два гнезда, принадлежавшие смешанным парам белогрудых и черногрудых буревестников. Одного Уилсон поймал руками, другого я вытащил из гнезда, и они не оказывали сопротивления и не торопились улетать. Прежде этих птиц относили к различным видам, но мы усомнились, правильно ли это: уж очень они похожи друг на друга.

Олуши и крачки вели себя совершенно необычно, как, впрочем, и все здешние живые существа. Стоило на какое-то время замереть в неподвижности — и крачки преспокойно усаживались нам на головы. Сидя на скалах, они подпускали к себе на расстояние двух-трёх футов. Нескольких олушей мы схватили голыми руками. Что же касается рыб, пойманных сегодня биологом, то все они могут довольно быстро передвигаться по суше. Во время посещения острова экспедицией „Дисковери“ Уилсон видел, как рыба выползла из воды, схватила берегового краба, хотя тот находился дюймах в восемнадцати от неё, и вместе с ним нырнула обратно в море.

Крабы повсюду кишмя кишат — их тысячи; главные их враги, скорее всего, собственные сородичи, ведь они каннибалы.

После привала мы долго, до половины второго, карабкались вверх, уже на север, по скалам, сквозь заросли кустовых злаков. Наши усилия были вознаграждены — открылся обзор на обе стороны Южного Тринидада и маленькие островки Мартин-Вас в отдалении.

Нашли много птенцов и яиц качурки прямо на скалах, без гнёзд, а Хупер принёс двух птенцов олуши. Они ещё не оперились, но даже в этом возрасте крупнее грача. При подъёме дальше стали попадаться окаменевшие деревья, которыми славится остров.

Подкрепившись — четыре-пять „капитанских галет“ составили прекрасный ленч, — начали восхождение на вершину острова, возвышенность к западу от нас. Она была покрыта камнями и высоким и весьма густым колючим кустарником — на этом клочке больше растительности, чем на всём остальном острове. И, продираясь сквозь неё, мы всё время перекликались, чтобы не потерять друг друга.

Встречалось множество древовидных папоротников, но низкорослых. На их верхушках спали олуши, нежились на солнце крабы. Крабов были мириады — в расселине между двумя скалами я насчитал их семь экземпляров.

На вершине отыскали тихое место, расположились поудобнее и решили, что не так уж плохо быть выброшенными на необитаемый остров. Кто мог подумать, что нас вот-вот постигнет участь потерпевших кораблекрушение, во всяком случае на некоторое время.

Крабы окружили нас кольцом и разглядывали так пристально, словно ожидали, что через минуту-другую мы превратимся в падаль и они за нас примутся. Один огромный краб отделился от общего круга, приковылял к моим ногам и внимательно обследовал ботинки. Щипнул раз, другой, пробуя их на вкус, и, явно разочарованный, ретировался — можно было представить, что он в отвращении качает головой.

Помимо птиц и яиц собрали несколько пауков, очень крупных кузнечиков, мокриц, майских жуков, многоножек разной величины. Это место буквально кишело насекомыми. Должен оговориться: мы их распознавали в основном по внешнему виду, не думая о чисто научной классификации.

Спускались поспешно, иногда на всех четырёх, и примерно на полдороге, как только далеко под нами показалось море, бьющееся о скалы, увидели, что поднялась волна. День клонился к вечеру, мы развили предельную скорость, опираясь о скалы ружьями.

Чем ниже мы спускались, тем грознее казалось волнение.

Очевидно, это была зыбь, пришедшая издалека, и когда мы скатились на каменный склон между высокими утёсами, у которого причалили, то обнаружили там всех высадившихся на остров, а лодки — вдалеке от него. Подойти вплотную им не давал прибой.

Тут на берег удалось забросить штормовой линь с буйком, Боуэрс влез на скалу и закрепил его. Мы сложили ружья и собранные образцы в кучу, как нам казалось, вне досягаемости волн, но два огромных вала подхватили нас в тот самый момент, когда футах в тридцати, не меньше, от их основания мы выбирали леер. Нас опрокинуло, ружья, образцы и одежда промокли совершенно.

Тогда мы перенесли вещи и трофеи ещё дальше, в безопасное место, а сами по очереди, держась за леер, начали переправляться через линию прибоя. Работа эта — врагу не пожелаешь, но по-настоящему досталось только Хуперу. Он спустился с крутого склона, но не успел продвинуться между замыкавшими его с моря скалами, как волна откатилась. Следующая волна подхватила его и отбросила назад, и он выпустил из рук леер. Валы то надолго накрывали его с головой, то отступали, мы же в полной беспомощности только старались забросить к нему линь. К счастью, он сумел ухватиться за леер и пройти опасное место.

Когда мы подошли к берегу и увидели, как скверно всё складывается, Уилсон уселся на камень и самым хладнокровным образом принялся грызть галету. Есть ему не хотелось, он пытался таким образом унять своё волнение.

Как странно, сказал он мне позднее по поводу случая с Хупером, что группа людей, которая видит, как человек борется за жизнь, но не в силах ему ничем помочь, может при этом сохранять спокойствие. На это, считает он, способен только английский темперамент. Впоследствии, однако, обнаружилось, что, пока мы ожидали своей очереди плыть через прибой, и у меня, и у него был сердечный спазм».

«Воскресенье, 31 июля.

Прошедшая неделя была так богата событиями, что я даже не знаю, с чего начать. Приближение к земле всегда связано для меня с ожиданием писем от вас, они делают особенно радостным прибытие в порт. Но странный необитаемый остров, на котором мы побывали, заставил меня забыть о почте до Кейптауна, вернее до Саймонстауна. 25-го Кемпбелл и я с нока фор-реи увидели Южный Тринидад, а 26-го сутра пораньше мы встали на якорь в гладком, как стёклышко, море. Северо-восточные пассаты, поднимающие большую волну, ударялись в восточный берег, у западного же всё было тихо, словно на запруде у мельницы. Мы подошли к нему очень близко, чтобы бросить якорь, здесь почти сразу у острова очень глубоко, — прямо над нашими головами нависали скалы, горы уходили ввысь более чем на 2000 футов. На месте нашей стоянки, в бухте Уэст-Бей, вода была настолько чистая, что на глубине 15 саженей был прекрасно виден якорь. Тут же появились акулы и различные рыбы, прилетело несколько птиц. Лейтенант Эванс решил разведать берег, и мы с Отсом, Ренником и Аткинсоном сели с ним в шлюпку гребцами. Внимательно осмотрели места прежних высадок, но они нам не понравились — слишком каменистые и опасные.

И хотя море напоминало мельничную запруду, всюду был прибой, правда не сильный. Наконец, мы выбрали совсем новое место — небольшую выемку в скалах.

Берег и здесь был сплошная скала, но в ней образовалось нечто вроде бухточки, тут-то мы и решили высаживаться.

Мы вернулись на судно позавтракать и узнали, что в наше отсутствие Уилсон и Черри-Гаррард подстрелили несколько фрегатов и других птиц, которых подобрали с маленькой норвежской лодки — плашкоута. К слову сказать, Уилсон — специалист по птицам и собирает коллекцию для Британского музея.

Мы не мешкая высадили на сушу целый десант: Уилсона и Гаррарда с ружьями — стрелять птиц; Отса с собаками; Аткинсона также с небольшим ружьецом; Лилли — собирать растения и геологические образцы; Нельсона и Симпсона — наблюдать за морскими животными у берега, и т. д.; и наконец, последнюю, но не менее важную партию — энтомологическую, во главе с вашим покорным слугой и в составе Райта, а затем и Эванса в качестве ассистентов. Пеннелл присоединился к Уилсону, и „завоевание“ острова началось. Не удивляйтесь, что я взял на себя сбор насекомых для экспедиции — у наших учёных столько работы, что они были рады-радёшеньки спихнуть на меня мелких тварей. Аткинсон специалист по паразитам, эта наука называется гельминтологией, прежде я о ней не слышал. Он потрошит каждое убитое животное, а поскольку он ещё и хирург, то ему это, наверное, интересно. На острове множество белых крачек. Они летают, словно привидения, и так доверчивы, что садились нам на шляпы. Гнезда у крачки нет, своё единственное яйцо она кладёт прямо на скальные выступы, и с первого взгляда его не отличить от камней. По-моему, это средство защиты от береговых крабов, вы о них, наверное, слышали. Тринидадские крабы стали символом острова, и того, безусловно, заслуживают, ведь они заполонили его от берега моря до самой высокой вершины. И чем выше, тем они крупнее. Горы и долины усеяны валунами, весь остров (он имеет вулканическое происхождение) зарос жёсткой травой, а с высоты 1500 футов начинается область древовидных папоротников и субтропической растительности, простирающаяся чуть ли не до самых высоких районов. Куда ни глянь, везде высохшие деревья непонятного происхождения, хотя у Лилли много остроумных теорий на этот счёт. Когда-то Южный Тринидад принадлежал нам, потом немцам, сейчас его хозяева бразильцы. Но из-за крабов никто не мог жить здесь постоянно. И не только люди, но и животные. По преданию, на Тринидаде закопал свои сокровища капитан Кидд, и лет пять назад парень по имени Найт шесть месяцев провёл на острове с шахтёрами из Ньюкасла в поисках клада. Он уже нашёл было место, где пират зарыл золота на три четверти миллиона, но его накрыл оползень. Крабы — чистое бедствие. Они пялятся на тебя из каждой щели, с каждого камушка. Их неподвижные вытаращенные глаза следят за каждым твоим движением, как бы говоря: „Только упади — мы не оплошаем“. Лечь где-нибудь на острове и заснуть равносильно самоубийству. Найт наверняка очистил какое-то пространство от крабов и принимал все меры предосторожности, иначе бы ему не выжить среди этих тварей, которые, стоит остановиться, впиваются в твои ботинки, при этом ни на минуту не спуская с тебя глаз. Одинокий человек, попав на остров, очень скоро свихнулся бы из-за того, что непрестанно чувствовал бы на себе их взоры, замечал бы, даже не видя их подчас, что они с отвратительным упорством следуют за ним по пятам.

Эти жёлто-розовые существа, по-моему, самые гадкие после пауков божьи твари на земле. Что касается пауков [Боуэрс всегда их боялся], то мне, конечно, приходится их собирать наравне с насекомыми. Нечего и говорить, что я ловлю их сачком и никогда не прикасаюсь к ним руками. Раньше было известно только пять местных видов, я же нашёл их пятнадцать, может даже больше, но пятнадцать-то уж точно. Конечно, ловлю не я один, мне все помогают. Для науки важно ещё и то, что я поймал мотылька, ранее не известного на острове, различных мух, муравьёв и т. д. День вообще оказался очень удачным. Уилсон добыл десятки птиц, Лилли много растений и т. п. Но, возвратившись к месту высадки, мы к своему ужасу увидели, что с юга идёт большая волна и на берег накатываются огромные валы. Около пяти часов вечера все собрались на берегу и с грустью взирали через бурлящую стену прибоя на шлюпку и плашкоут, находившиеся по другую его сторону. Мы поняли, во-первых, что ружья и собранные образцы взять не сможем — их оставим до следующего дня. Во-вторых, что больному, сошедшему на берег размять ноги, также не вернуться сегодня на борт; с ним в конце концов остался Аткинсон. Бухточка напоминала кипящий котёл, а нам предстояло преодолеть её вплавь.

Мы втроём первыми кинулись в воду, забросили линь на плашкоут, а затем ухитрились поймать и доставить на берег конец, который нам кинули со шлюпки — она стояла вдали на якоре.

После этого я удерживал с помощью буксировочного конца плашкоут, а мои товарищи один за другим кидались в буруны и хватались за конец. В конечном итоге всё благополучно, но без вещей, добрались до корабля, вымокшие, мягко выражаясь, и голодные как волки. Во время моей ночной вахты с 12 до 4 утра прибой грохотал, а корабль бросало, словно щепку, из стороны в сторону. Мне казалось, что его вот-вот швырнёт на берег. На самом деле ему, конечно, ничто не угрожало. Потом мы узнали, что Аткинсон и больной матрос провели кошмарную ночь. Их еда пропиталась солёной водой, вокруг всю ночь напролёт сидели, не спуская с них глаз, крабы и белые крачки, которые при малейшем их движении подымали истошный крик.

Это было ужасно — да мы и не ждали иного, — но несмотря на это я тоже предлагал остаться, и не я один. Грохот прибоя и холод окончательно их доконали. Утром Эванс, Ренник, Отс и я, с двумя матросами и Граном, пошли на шлюпке и плашкоуте спасать наших робинзонов. Сначала мы думали закинуть линь на зубец утёса, но быстро поняли, что это невозможно.

Пришлось нам с Граном приблизиться по возможности на плашкоуте и отсюда бросить конец для наших вещей. Плашкоут, плоский как банка из-под сардин, оказался очень удобным в управлении. На нём можно дойти до самой верхушки прибойной волны — тебя лишь подкинет как пёрышко и, если не терять хладнокровия и следить за волнением, никогда не разобьёшься о скалы, потому что от них тебя относит откатывающийся от берега встречный могучий вал. И тем не менее… Вот в минуту затишья мы оказываемся вблизи суши, но тут большая волна подбрасывает шлюпку, с неё раздаётся крик „Внимание!“, и мы изо всех сил налегаем на вёсла, прочь от берега, если жизнь тебе дорога. Весьма азартное занятие! Первые брошенные нами концы унесло волнами, но затем мне, на сей раз в паре с Ренником, удалось на плашкоуте приблизиться, Аткинсон умудрился схватить конец и, подойдя к самой кромке прибоя, передать мне вещи. Я выгребал, но был всё время начеку и только потому сумел спасти фотоаппараты и бинокли: сначала их подняло на 12 футов над скалами, а затем смыло обратно, и тут-то я их и подхватил. Но самой большой удачей дня было то, что в промежутке между двумя валами нашего больного успели спустить вниз, я выпрыгнул из лодки и, поддерживая её за корму, подсадил его на своё место. В следующую минуту лодка взмыла вверх на гребне отступающей волны, матрос остался абсолютно сухим, меня же две секунды спустя другая волна обволокла пеной и погрузила во мрак. Накануне я дважды попадал в такой оборот, но на этот раз у меня в голове промелькнула мысль: „Обо что меня сейчас шваркнет головой?“ — верно, потому, что поток нёс меня как пушинку. Выбросил он меня в 15 футах над уровнем моря. Весь в ссадинах, я еле переводил дух, но уцепился ногтями за скалу и изо всех сил старался подтянуться как можно выше. Следующая волна, более высокая, достала меня, но смыть уже не смогла. Мы с Аткинсоном принялись сносить вниз оставленное снаряжение, а вместо меня на вёсла сел Эванс. Выждав промежуток между волнами, мы опрометью мчались к плашкоуту и закидывали в него несколько вещей. Винтовки и ружья я сбросил с высоты, и Эванс их поймал на лету, но, желая во что бы то ни стало спасти связку ботинок, брошенную Аткинсоном, отвлёкся от вёсел и в следующий миг плашкоут пронёсся над моей головой и в целости и сохранности повис мостиком на скалах, между которыми я вклинился. Эванс и Ренник успели вовремя выскочить из лодки, я же, когда следующая волна подняла плашкоут ещё выше, поспешил выбраться из своей засады. Затем его подхватил новый могучий вал и потащил, полный воды, по скалам обратно в море, счастье ещё, что ружья были засунуты под банку. Спасла наш плашкоут, вернее, то что от него осталось, шлюпка, взявшая его на буксир; Гран и один из матросов пересели в него и налегли на вёсла, мы же, не найдя иного выхода, привязали оставшиеся вещи к буйкам и пустили по воле волн, в надежде что плашкоут их подберёт.

Одежда, часы, гладкоствольные ружья, винтовки, патроны, убитые птицы, геологические образцы, корзина с едой — всё пропиталось солёной водой. А что нам оставалось делать?

Бросить всё на произвол судьбы, как посоветовал бы любой при виде могучего наката волн на скалы, взметавших брызги на 30–40 футов? Нас то и дело сбивало с ног или накрывало с головой, и тогда мы отчаянно хватались за какой-нибудь утёс или конец. Эванс первым поплыл к лодкам. Я же около получаса пытался спасти трос и лини, запутавшиеся между скал. Занятие не соскучишься. Выждав затишье, я вбегал в воду и, стоя в маленьких волнах, тянул к себе концы, но, как только с лодки криком предупреждали о приближении больших валов, с резвостью зайца выскакивал на скалы. В итоге мне удалось спасти большую часть концов, хотя некоторые пришлось отрезать. Я их кидал на берег напротив плашкоута, Ренник, держа за один конец, другой бросал в море, а там уж их выбирали. У меня сорвало с ног и унесло коричневые теннисные туфли (старые), и я влез в чьи-то морские сапоги. Потом выяснилось, что они принадлежат Нельсону и, по счастливой случайности, в числе немногих были спасены. Плашкоут приблизился к берегу, Ренник вбежал в отступающую волну и поплыл к нему. Я покрепче завязал мою зелёную шляпу, которая, между прочим, оказалась весьма нужной, побежал за следующей волной, прорвался сквозь линию прибоя и успел ухватиться за плашкоут до того, как гигантский вал поднял на гребень его и меня. Однако мы были чуть выше обрушивающегося гребня, так что всё обошлось, и после восьми часов купаний и холодных душей мы благополучно поднялись на борт, отделавшись несколькими царапинами, а ваш покорный слуга в прекрасном настроении. Ночь мы стояли на якоре, а в четверг утром отправились дальше.

Из юго-восточных пассатов мы почти сразу вышли, и пока что ветры мало нам благоприятствуют — направление их переменное между пассатами и западными ветрами. До нашей цели ещё 2500 миль. Поэтому лейтенант Эванс решил держать курс прямо на Саймонстаун без захода на другие острова. Жаль, конечно, но, может, это и к лучшему, ведь у нас уже зима и в это время года в районе островов Тристан-да-Кунья штормит сильнее всего. Я жду не дождусь Кейптауна, так хочется получить письмо, узнать, как вы там. Если не считать отсутствия вестей со стороны, жизнь на корабле как нельзя лучше. Мне она по душе, я радуюсь каждому дню пребывания здесь.

Время летит быстро, как нигде, вам оно, наверное, кажется вечностью, нам же представляется стремительным ветром — так не похожи наши дни на те две недели, что я плыл домой из Индии» [42] .

«7 августа, воскресенье.

Теперь уже нет никакой надежды на то, что зайдём на острова Тристан-да-Кунья. Наконец-то мы идём на всех парусах, подгоняемые сильными западными ветрами{34}, а накатывающиеся с юга валы вздымают корабль, как пробку, на свои гребни. Мы пережили сильный шторм и довольно бурное волнение, но теперь это всё позади, хотя ещё дует умеренный ветер и нас сопровождают стаи альбатросов, капских буревестников, капских голубков и других птиц. Они будут следовать за нами до самого дальнего Юга.

Уилсон считает, что, так как на сороковых широтах преобладают западные ветры, эти птицы просто описывают вокруг света круг за кругом — через мыс Горн, Новую Зеландию и мыс Доброй Надежды. Нам представилась прекрасная возможность испытать судно в действии, так как мы сначала попали в штиль при качке на зыби до 35°, а затем — в сильный шторм при высокой волне. В обоих случаях оно вело себя хорошо, даже сверх ожиданий, по-моему, лучшего судёнышка не сыскать. В отличие от „Лох-Торридона“, который в непогоду всегда зачерпывал воду, наш корабль сух, как пробка, даже при большом волнении он не наполняется водой. Конечно, всякое деревянное судно уже само по себе обладает определённой плавучестью, и в этом наше не составляет исключения. Исключением являются его общие мореходные качества — а может, и скорость движения, — и с этой точки зрения более надёжного, более крепкого корабля нет и не было на свете. Погода сейчас стоит прохладная, некоторые даже считают её холодной. Я же пока прекрасно обхожусь хлопчатобумажной рубашкой и летними форменными брюками, хотя многие надели уже вещи из шотландской шерсти. Они есть почти у всех. И все похожи, хорошо, что ты мои пометила. У меня, как и у всех, достаточно личных вещей, может, даже больше, чем у остальных, а так как я к тому же сам по себе генератор тепла, то мне не страшен никакой холод. Кстати, Эванс и Уилсон очень хотят включить меня в западную партию, а Кемпбелл — в восточную, с ним вместе. Я не просился на берег, но мне нравится всё, я готов выполнять любую работу.

На самом деле всюду так интересно, что мне хочется быть сразу в трёх местах — в восточной партии, западной и на корабле».