Самое ужасное путешествие
Шрифт:
ГЛАВА III. НА ЮГ
Телеграммы со всех концов мира, специальные поезда, суда в праздничном убранстве, толпы людей, приветственно машущих руками, пароходы, идущие к мысу, всеобщее ликование — такова была обстановка в субботу 26 ноября 1910 года, когда в 3 часа пополудни мы отвалили от Литтелтонского причала.
Прежде чем расстаться с цивилизованным миром, мы должны были ещё посетить порт Данидин, куда и прибыли в воскресенье ночью. Здесь погрузили последние запасы угля. В понедельник вечером мы танцевали в самых неподобающих одеяниях — выходные туалеты остались дома, и на следующий день, после самого восторженного прощания, двинулись наконец на юг. Наши жёны провожали нас, пока земля не скрылась из виду.
Среди тех, кто покинул борт в последний момент, находился мистер Кинсей из Крайстчерча. Он был доверенным лицом Скотта во время экспедиции «Дисковери» и Шеклтона во время его экспедиции в 1907 году. Мы все перед ним в глубоком долгу за помощь, которую он нам оказал.
«Он чрезвычайно интересовался экспедицией. Такой интерес со стороны чисто делового человека является и для меня преимуществом, которым я не замедлил воспользоваться. Кинсей будет моим агентом в Крайстчерче во время моего отсутствия. Я дал ему обычные полномочия своего поверенного и полагаю, что снабдил его всеми необходимыми сведениями, Его доброта к нам была выше всякой похвалы» [46] .
«Вечер. Неясные очертания земли. Мерцает маяк на мысе Саундерс» [47] .
46
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 27–28. (Цитаты из дневников Скотта заимствованы из русского перевода, изданного в 1955 году Географгизом, с незначительными изменениями в соответствии с современной терминологией, правилами орфографии и перевода географических названий. — Ред.)
47
Там же, с. 28.
Больше всего забот требовали пони и собаки. Последние чувствовали себя плохо даже в совершенно спокойную погоду.
«Волны беспрестанно разбиваются о наветренный борт и рассыпаются тяжёлым дождём брызг. Собаки сидят, повернувшись хвостами к потокам воды, и вода бежит с них струями. Жаль смотреть, как они ёжатся от холода, и вся их поза выражает страдание; иной раз та или другая бедняжка жалобно взвизгивает. Вся группа представляет печальную унылую картину.
Поистине тяжёлая жизнь у этих бедных созданий!» [48]
48
Там же, с. 30.
Лошадям немного лучше. Четверо находятся посередине верхней палубы и хорошо защищены со всех сторон. Примечательно, что в непогоду они страдали намного меньше, чем остальные пятнадцать.
«На полубаке стоят пятнадцать лошадей бок о бок, мордой к морде, семь с одной стороны, восемь с другой, а в проходе между ними — конюх; и всё это качается непрерывно, повинуясь неправильному, ныряющему движению судна.
Если заглянуть в отверстие, оставленное в переборке, видишь ряд голов с грустными, терпеливыми глазами, наклоняющихся вперёд со стороны правого борта, тогда как противоположный ряд откидывается назад; затем наклоняется левый ряд голов, а правый откидывается. Должно быть пыткой для бедных животных выносить день за днём по целым неделям такую качку.
В самом деле, хотя они продолжают исправно есть, но от постоянного напряжения теряют вес и вообще хиреют. Всё же об их ощущениях нельзя судить по нашим меркам» [49] .
49
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 29.
Моря, через которые нам предстояло плыть к паковым льдам, вероятно, самые бурные на Земле. У Данте сладострастников во втором круге ада непрестанно крутит и истязает адский ветер.
Таким вот земным адом являются южные океаны, сплошным кольцом опоясывающие Землю и разгоняемые штормами, которые все мчатся и мчатся один за другим вокруг земного шара с запада на восток. Здесь вы встретите альбатросов — огромных странствующих альбатросов и дымчатых альбатросов, подобно Паоло и Франческе, легко несомых яростными вихрями вокруг Земли. Вряд ли они садятся на сушу чаще чем раз в год — когда прилетают на острова в этих морях для выведения потомства.
Среди морских птиц множество красавцев, но пальма первенства бесспорно принадлежит снежным буревестникам, которые, как никакое другое земное существо, походят на персонаж из сказки. Совершенно белые, они кажутся прозрачными. Духи паковых льдов, они почти никогда, за исключением периода гнездования, не покидают льды и
«поодиночке носятся над ними взад и вперёд, выписывая беспорядочные узоры и сверкая на фоне синего неба, словно бесчисленные белые мотыльки или искрящиеся снежинки» [50] .
50
Wilson. Discovery Natural History Report.
Прекрасны и гигантские буревестники с их удивительно разнообразным оперением. У одних оно почти белое, у других коричневое, но встречаются и самые различные сочетания этих цветов. По мере продвижения на юг всё больше преобладают формы с белым оперением. Это явление невозможно объяснить исходя из общепринятой теории защитной окраски, ибо здесь нет врагов, которые угрожали бы этой птице. Может быть, оно связано с тепловым излучением её тела?
Судно, пускающееся в плавание по этим морям, обязательно попадает в непогоду, поэтому нас беспокоила перегруженность «Терра-Новы». Австралийские метеорологи приложили максимум усилий, чтобы дать правильный прогноз погоды на это время. Всё, без чего можно хоть как-то обойтись, было безжалостно выброшено. И тем не менее и в трюме, и в твиндеках не осталось ни одного квадратного дюйма площади, который бы не был забит до предела. Верхняя палуба также ломилась от вещей. Офицеры и матросы, встав с коек, с трудом перемещались в каютах, а уж о том, чтобы всем одновременно сесть, не могло быть и речи. Сказать, что мы были сильно нагружены, — это ещё ничего не сказать.
В четверг 1 декабря судно вошло в шторм. После полудня мы уменьшили парусность, оставив марсели, кливер и стаксель.
И море, и ветер быстро свирепели, и ещё до наступления ночи наш груз ожил.
«Вы знаете, как тщательно всё было привязано, но, как бы старательно всё ни было привязано и прикреплено, ничто не могло устоять перед напором этих ящиков с углём; они действовали как тараны. Ничего другого не оставалось, как только бороться со злом. Почти все люди работали целыми часами, сбрасывая со шкафута мешки с углём за борт, перевязывая и укрепляя ящики с керосином и пр., насколько можно было при столь трудных и опасных условиях. Волны беспрестанно заливали людей и временами почти накрывали их. В такие минуты приходилось цепляться за что попало, чтобы не быть смытыми за борт. Только сорвавшиеся мешки с углём и ящики делали эту задачу весьма нелёгкой.
Едва восстанавливалось некоторое подобие порядка, набегала какая-нибудь чудовищная волна, вырывала из рук верёвки, и работу приходилось начинать сначала» [51] .
51
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 31.
Ночью положение сильно ухудшилось, а для некоторых оно ещё усугубилось морской болезнью. Никогда не забуду, как в пятницу в утреннюю вахту я два часа провёл на палубе и на меня то и дело накатывала тошнота. По мне, нет ничего хуже, чем под порывами не слишком тёплого ураганного ветра стоять на рее парусника перед мокрым парусом, испытывая при этом приступы морской болезни.
Приблизительно в это время был отдан приказ взять на гитовы и свернуть кливер. Боуэрс с четырьмя матросами полез на бушприт, исчезая под огромными волнами всякий раз, когда корабль с размаху погружался в них носом. Было поучительно смотреть, как в ревущей преисподней Боуэрс руководит людьми.
Он живо описал эту бурю в письме домой. Боуэрс всегда был склонен преуменьшать наши трудности, будь то сила ветра в пургу или тяготы жизни полярных путешественников. Следует помнить об этом, читая его яркий рассказ, публикуемый мною с любезного разрешения его матери.
«Мы на отличной скорости прошли сороковые широты и уже вступили в пятидесятые, когда налетел один из страшных штормов. Мы были на широте 52 в той части океана, куда не заглядывает ни одно судно. Нас уже пронесло мимо острова Кэмпбелл, и теперь оставалось одно — идти прямо на мыс Горн, имея его с подветренной стороны. В такой момент понимаешь, как хорошо, несмотря на плохую погоду, плыть на „Нимроде“: большой пароход готов, если что, прийти на помощь, и рядом с ним чувствуешь себя в безопасности. Мы были действительно одни, одни на многие сотни миль, и я, никогда раньше не знавший тревоги за корабль, на старом китобойце впервые испытал это чувство.
В первый день шторма я помогал закреплять бом-брамсели, брамсели и фок, а спустившись на палубу, ужаснулся: некоторые мешки с углём поплыли по залившей палубу воде. Действуя как тараны, они сдвинули с места тщательно закреплённые мною ящики с керосином и угрожали остальным. Я бросился закреплять брезент, потуже затягивая всё, что только можно было. Начал я в три часа, а закончил лишь в половине десятого вечера. Волны одна за другой перехлёстывали через борт, подбрасывали меня и держали на плаву. Спустившись в каюту, я прилёг на два часа, но так и не сомкнул глаз: грохотали волны, одолевало беспокойство — долго ли ещё продержатся ящики на палубе. Мы дрейфовали под двумя марселями, машины работали в режиме „малый вперёд“, лишь бы удерживать судно носом к волне. При иных обстоятельствах я бы не стал расстраиваться; но сейчас судно забирало через борт ужасно много воды и качало его так, что сердце моё сжималось, да и могло ли быть иначе — ведь за грузы отвечал я. Что поделаешь, как говорится, не рискует лишь тот, кто ничего не делает: если ассигнования не позволяли купить другое судно, мы просто были вынуждены перегрузить корабль, который оказался нам по средствам, иначе обрекли бы себя на худшее во время пребывания на юге. Вахта выдалась совсем не скучная. Из-за сильной качки угольная пыль проникла в трюмы и смешивалась с керосином в жирные комья, которые обычно легко проходят через шланг помпы, сейчас, при сотнях тонн груза на палубе, вода прибывала быстрее, чем с ней успевали справляться полузабитые помпы. Выход был один — прибавить ходу, чтобы от тряски заработал большой насос на главных машинах. Я так и сделал, вопреки своему желанию и основным правилам мореходства. Палубу, естественно, стало заливать всё больше, и я, лишь для того чтобы не снесло мачты, снова замедлил ход — вода в трюме незамедлительно поднялась.
Я пошёл со следующего козыря — поставил всю вахту к ручным помпам, но и они были забиты если не целиком, то частично. Пустили в ход все помпы, и ручные, и паровые, но вода в кочегарке продолжала прибывать. В 4 часа утра всеобщими усилиями убрали фор-марсель, оставив лишь минимум парусов.
Ветер усилился до штормовой силы (11 баллов из 12 возможных), поднялась такая волна, какая бывает только в южных пятидесятых. Всех подвахтенных поставили к помпам; работа — хуже не придумаешь, стараешься так, что они ходуном ходят, а вытекает лишь тоненькая струйка. Некоторое количество угля пришлось выбросить за борт — надо было расчистить место на корме вокруг помп, я же занялся спасением сорванных ящиков с керосином, болтавшихся в воде на палубе. Из подветренного фальшборта выломал пару досок и таким образом освободил выход волнам, а то они при откате с силой хорошего водопада устремлялись через поручни и грозила смыть кого-нибудь за борт. Наплавался я в этот день вдоволь. Каждый спасённый мною ящик перенесли на наветренную сторону полуюта, чтобы выровнять судно. Оно безумно ныряло, и несчастных пони, хотя они и стояли в укрытии, нещадно бросало из стороны в сторону. Те, что находились по подветренному борту, при сильном крене в их сторону, вызывавшем чрезмерное напряжение передних ног, не могли устоять. Отс и Аткинсон с мужеством троянцев старались облегчить их участь, но всё равно к утру одна лошадь околела, а одну собаку смыло волной. Собак, намертво привязанных на палубе за ошейники, то смывало с неё, то приносило обратно, часто надолго с головой накрывало водой. Мы всячески старались поднять их повыше, но разве от моря спасёшься? Кают-компания превратилась в болото, как и наши койки со всем, что на них лежало, — чистой одеждой, книгами и т. д. Это нас нимало не заботило. Но вот вода проникла в топки и погасила огни, тогда-то мы впервые поняли, что судно в опасности, что оно постепенно наполняется водой. Оставшись без помп, мы схватились за вёдра, на которые махнули было рукой, и принялись вычерпывать воду. Открыть бы люк — мы сразу бы прочистили насосный колодец.
Но как его откроешь — чудовищные валы минут за десять затопят судно.
Посовещавшись, решили, что надо проникнуть в насосный колодец через машинное отделение; главный механик (Уильяме) и плотник (Дэвис) начали вырезать отверстие в его переборке, но она железная, на это требуется не меньше 12 часов.
Капитан Скотт был просто неподражаем — можно было подумать, что мы на светской регате. Надо отдать должное ему и Тэдди Эвансу; мы все работали из последних сил, но из нас всех только они понимали всю серьёзность положения. Капитан Скотт спокойно сказал мне; „Боюсь, дела наши плохи, как вы полагаете?“. Я ответил, что пока мы все живы, хотя как раз в тот момент Отс с риском для жизни пробрался на корму сообщить, что ещё одна лошадь околела, да и остальные в плохом состоянии. Тут страшная волна начисто снесла подветренный фальшборт от фок-вантов до грот-мачты, и я снова бросился нырять за ящиками с керосином. Только цепи спасли привязанные поблизости моторные сани. Капитан Скотт бесстрастно заметил, что „не так уж они и нужны“. Это хвалёные-то моторы, основа его великого плана достижения полюса, „не так нужны“! Собаки выглядели дохлыми, лошади — полудохлыми, а я с горячей молитвой в душе и песенкой на устах всё вычерпывал и вычерпывал воду. Так прошёл этот день. Мы распевали без умолку все шуточные песенки, какие только приходили на ум, а затем каждому предоставлялся двухчасовой отдых — плоть не выдерживала такого напряжения и требовала еды и сна. Даже насос для питьевой воды и тот вышел из строя, пить приходилось лимонный сок или всё, что попадалось под руку.
Промокшие насквозь, сидели мы в ожидании своей очереди выйти на палубу. Моя ночная рубашка, мне на радость, не совсем промокла и приятно согревала тело.
Короче говоря, немного позднее в тот день шторм поутих.
Корабль набрал страшно много воды, и мы, как ни старались, не могли её выкачать, но она хоть не прибывала так быстро, уже хорошо. Появилась надежда, что нам удастся продержаться на плаву, пока не будет прочищен насосный колодец. Продлись шторм ещё один день, одному Богу известно, что бы с нами сталось, если бы мы вообще выжили. Вы не можете себе представить, каким беспомощным ощущаешь себя при таком волнении на маленьком судёнышке. Вся экспедиция уже думала только об одном — как бы не дать ему затонуть. Всевышний показал нам, сколь слаб человек в своих дерзаниях, и лучшие из нас, на чью долю впоследствии выпали такие тяжкие испытания, поняли его знак — ведь момент был поистине драматичным.
И тем не менее в 11 часов вечера Эванс и я с плотником умудрились протиснуться в узкую щель, проделанную в переборке, по углю пробраться к водонепроницаемой перегородке, просверлить в ней без особого труда — она деревянная — ещё одну дыру, спуститься с лампами Дэйви в колодец и приступить к работе. Воды было так много, что лишь нырнув удавалось достать рукой всасывающее отверстие. Часа за два мы его временно прочистили, и насосы весело заработали.
В половине пятого утра я снова спустился вниз и повторил всю процедуру. Но только к вечеру следующего дня мы отсосали почти всю воду, а шторм исчерпал свои силы. Помпы работали, а мы всё носили и носили воду вёдрами, пока она не опустилась ниже уровня топок. Теперь можно было их разжигать, что мы и сделали, после чего занялись остальными помпами.
На осушенном судне прочистить всасывающие отверстия было нетрудно. Я же с удовольствием узнал, что лишился только ста галлонов керосина — могло быть и хуже…
Вы, естественно, спросите, откуда появилась вся эта масса воды, если течь в носовой части заделали. Слава Богу, что хоть она нас не беспокоила. Вода поступала преимущественно через палубу, находившуюся под невероятной нагрузкой не только из-за палубного груза, но также из-за обрушивавшихся волн.
Стоило одной доске не выдержать, и пиши пропало, — вот в каком критическом состоянии было судно. Наша жизнь зависела от каждой доски, именно в них, в досках, а не в накопившейся воде, заключалась главная опасность, угрожавшая нашим жизням в случае продолжения шторма. Можно было, конечно, сбросить часть груза за борт — работёнка не из лёгких, — но нам было не оторваться от вёдер…
Я не сомневаюсь, что Скотт расскажет о шторме в самых скромных выражениях. И всё же, поверьте, он относится к числу лучших людей и вёл себя в соответствии с лучшими морскими традициями, хотя не мог не понимать, что перспективы у нас самые мрачные».