Чтение онлайн

Скотт, Уилсон и Эванс отправились по морскому льду осматривать местность, но вскоре вернулись. Они нашли превосходное место для дома: на возвышенном берегу, полого спускающемся к морю, в северной части мыса, что перед нами; его нарекли мысом Эванс, в честь нашего старшего офицера. Тут же приступили к разгрузке.

Прежде всего выгрузили двое моторных саней, занимавших так много места на палубе. Несмотря на то что над ними и рядом прокатились сотни тонн морской воды, они

В тот же день они уже были на ходу.

Мы заранее приготовили клеть для пони — они были следующими на очереди, — но чтобы заманить их в неё, потребовался весь опыт Отса, всё его искусство убеждения. Прошло немного времени — и все семнадцать пони были на льдине, катались по снегу и лягались от радости. Их отвели на берег и тщательно привязали к верёвке на снежном склоне в стороне от пляжа — чтобы они не ели песок. Шеклтон в течение месяца после прибытия потерял четырёх из восьми лошадей. Они были привязаны на каменистом участке мыса Ройдс и жевали песок, соблазнённые его солёным запахом. Четвёртый пони погиб наевшись стружек, в которые были запакованы химикаты. Не то чтобы они испытывали голод, просто эти маньчжурские пони хватают в рот всё, что попадается им на глаза, будь то кусок сахара или кусок Эребуса.

Собачьи упряжки перевозили лёгкие грузы с борта корабля на берег.

Вещи перевозили по морскому льду мили за полторы, и к полуночи, после семнадцати часов непрерывной работы, мы с удовлетворением взирали на результаты своего труда. Уже были выгружены в основном пиломатериалы, предназначенные для постройки дома. Пони и собаки спали на берегу под лучами солнца. В большой зелёной палатке разместились строители дома, площадка для него была выровнена.

Изо дня в день мы ложились около полуночи и вставали в 5 часов утра. Керосин, парафин, фураж для лошадей, собачий корм, сани и санная упряжь, всё необходимое для строительства дома, всяческий провиант и для жизни в доме, и для санных походов, уголь, научная аппаратура и снаряжение, карбид, аптечка, одежда — мне не счесть числа ездок по морскому льду взад и вперёд, но твёрдо знаю одно: за шесть дней мы доставили на берег всё самое важное.

— писал Скотт. И далее:

На перевозку грузов были брошены все силы: двое моторных саней, две собачьи упряжки, партии с ручной тягой, пони, если Отс разрешал использовать их для работы. Боуэрс, как всегда, точно знал, что где находится и куда должно быть перевезено; на борту ему деятельно помогали Ренник и Брюс. Тягловые партии и погонщики лошадей, как-правило, делали за день десять ходок, то есть около тридцати миль. Сами же лошади делали три ходки, а если не уставали, то четыре.

Транспортные средства в целом отвечали своему назначению, но вскоре выяснилось, что морской лёд слишком твёрд для полозьев саней.

Настоящей загадкой были пони. Казалось бы, после долгого и трудного путешествия они будут измождены до полной потери сил. Ничуть не бывало! Едва они ступили на берег, как с величайшим наслаждением стали кататься по земле, лягать и кусать друг друга, да и любого, кто оказывался рядом.

После двухдневного отдыха двенадцать из них были признаны годными для одной ездки в день, и эту ездку по твёрдому льду с грузом от 700 до 1000 фунтов они совершили с большой лёгкостью. Вскоре мы поняли, что у каждого пони свой характер. Одни, такие как Панч и Нобби, честные труженики; другие — Блоссом, Блюхер, Джию — слабаки; была и пара сильных животных, но с норовом, да ещё с каким. Вот, например, пони, которого вскоре прозвали Скучный Уилли{57}. Внешность его была обманчивой: с виду пони как пони, но, едва познакомившись с ним, я понял, что на самом деле это помесь свиньи и мула. Он безусловно был сильной лошадью, но всегда старался плестись как можно медленнее и при малейшей возможности останавливался, из-за чего мы никак не могли решить, какую же тяжесть он на самом деле в состоянии везти. Боюсь, что в результате мы перегружали его, вплоть до того чёрного дня на Барьере, когда на него напала собачья упряжка. Именно его гибель в конце похода по устройству складов заставила Скотта задержаться, когда мы вышли на морской лёд. Но об этом я скажу ниже.

Мне лишь дважды удалось увидеть Скучного Уилли на рыси.

В первый раз это случилось, когда я вёл Уилли занузданного, но, как у нас было принято, без удил. Без удил лошадьми было трудно управлять, особенно на льду, но они, несомненно, чувствовали себя лучше, тем более в морозную погоду, когда прикусывать металл неприятно и даже вредно. В тот день я со Скучным Уилли плёлся к кораблю таким шагом, что мне приходилось чуть ли не тащить на себе не только его, но и сани.

Только мы собрались в обратный путь, как затарахтел мотор, и испуганный Уилли помчался по льдине со скоростью, поразившей его, наверное, даже больше, чем меня; во всяком случае, он и сам повалился на сани, и меня увлёк, после чего я много дней ощущал себя одним сплошным синяком. Второй раз он оживился в походе по устройству складов, когда его пытался вести Гран, шедший на лыжах.

Кристофер и Хакеншмидт были совершенно невыносимы.

Кристофер, как мы увидим дальше, пал год спустя на Барьере, так и не смирившись до самого смертного часа. Хакеншмидт, прозванный так за отвратительную привычку лягать стоящих поблизости всеми четырьмя{58}, прожил ещё более бурную жизнь, но кончина его была мирной. Не знаю, пытался ли Отс его укротить, но будь это возможно, он бы укротил, потому что умел великолепно обходиться с лошадьми. Так или иначе, пока мы находились в походе по устройству складов, Хакеншмидт, оставшийся в хижине, заболел, чем — мы так и не выяснили, постепенно ослаб настолько, что уже не держался на ногах, и в конце концов его избавили от мучений.

Однажды мы, замерев от ужаса, наблюдали, как Хакеншмидт, запряжённый в сани, мчится галопом через холмы и камни прямо на Понтинга. А тот, не сознавая, какой опасности подвергается, с обычной своей тщательностью наводит объектив большой камеры. Оба остались живы. Сколько раз убегали от нас пони, куда только они ни попадали, но поднимались целые и невредимые, хотя английская лошадь после такого происшествия слегла бы на неделю.