Самое ужасное путешествие
Шрифт:
В этот раз мы приобрели первый опыт санных походов в холодную погоду, что очень важно. В ближайшем будущем нам суждено было понять, что минус тридцать или минус сорок. ещё не мороз, но для начала и этого было достаточно. Достаточно, чтобы научить нас обращаться со своей обувью, держать в руках металлические предметы, не терять времени попусту.
Разница, однако, та, что тогда солнце ещё светило днём, а солнце, даже скупое, всё же высушивает одежду и снаряжение.
Одновременно мы начали понимать, какие трудности ожидают нас в весенних походах, хотя лишь отдалённо догадывались о том, что за испытания подстерегают нас в зимнем походе наподобие того, какой мы намеревались предпринять.
Легко быть умным задним числом, но, оглядываясь назад на экспедицию в целом и её трагический исход, обусловленный в основном непредвиденно холодной осенью на Барьере (в феврале, например, термометр показывал -40° [-40 °C]), я полагаю, что нас могла бы насторожить необычайно низкая температура в середине марта, даже близ открытого моря. Если кто-нибудь и обратил на это внимание — хотя, по-моему, таких не нашлось, то вряд ли бы он сделал следующий логический шаг, а именно, предположил, что в глубине Барьера может быть (как оказалось в действительности) намного холоднее, чем следовало ожидать для этого времени года. Напротив, я не раз слышал, как Скотт говорил, что, возможно, полюсная партия вернётся не раньше апреля. Между тем из-за лошадей мы были обречены выступить к подножию ледника Бирдмора позднее, чем предусматривалось планом: страдания наших пони в метель доказали, что они не вынесут весеннюю погоду на Барьере. Скотт и сам написал в «Послании обществу»:
«Никто на свете не мог бы ожидать той температуры и состояния пути, какие мы встретили в это время года» [127] .
Когда мы возвратились на мыс Хат, там всё, в том числе и сама хижина, было покрыто замёрзшими брызгами от прибоя.
Это поработала пурга, которая нас на Барьере задела лишь своим хвостом.
«Волны беспрестанно всей тяжестью бились о припай»,
— записал Скотт в дневнике.
— «Брызги дождём падали на кровлю дома. Крест бедного Винса, поднимающийся на 30 футов над водой, окутывало брызгами. Для собак это было ужасно. Мы вышли из дому и отвязали ещё двух или трёх, причём морские брызги промочили наш одежду насквозь. Со дня нашего прибытия сюда (две с половиной недели тому назад) это уже третья буря. Во время бури бухта становится недоступной для судов. Можно только дивиться, каким образом не было ни одной такой бури, когда наше судно „Дисковери“ стояло в этой бухте в 1902 году» [128] .
127
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 390.
128
Там же, с. 145.
В это время года вдали над открытым морем мало что увидишь — мешают испарения, которые стелются над относительно тёплой водой, так называемая морозная дымка. В ветреную погоду её разносит над морем, в штиль же она образует плотную завесу. С горы Аррайвал, которая является как бы ногтем нашего пальцеобразного полуострова, мы различали четыре островка у мыса Эванс и чёрное пятно на обрывах ледников, спускающихся с вулкана Эребус и образующих, как мы знали, крутой склон над мысом Эванс — впоследствии он получил название Рэмп. Но сейчас наш уютный дом, как бы мы к нему ни стремились, был для нас так же недосягаем, как если бы он находился на расстоянии тысяч миль. Едва ветер стихал, море покрывалось тонкой плёнкой льда, которая за сутки достигала толщины четырёх-пяти дюймов, но пока ещё ни разу не окрепла настолько, чтобы устоять под натиском очередной бури.
В южном направлении прочный лёд лёг в марте, а две бухты у подножия Эребуса замёрзли в начале апреля.
Мы относились к молодому льду без должного уважения.
7 апреля Скотт спросил, не хочет ли кто-нибудь прогуляться по молодому льду на север, к скале Касл. Около двух миль мы прошли по колеблющемуся под ногами покрову, стараясь обходить по мере возможности открытые участки и полыньи, и тут Тейлор всё же в одну угодил. К счастью, он сумел выкарабкаться без посторонней помощи и со всех ног помчался домой. Мы решили пройти по льду к мысу Эванс завтра утром, ' однако за ночь от него и следа не осталось.
В другой раз мы уже совсем приготовились утром двинуться в путь, но за пять часов до намеченного срока весь лёд, по которому мы собирались пройти, вынесло в море отливом.
Скотт был уверен, что две бухты под Эребусом покрыты надёжным льдом, и собирался испробовать этот путь. Ближняя бухта образована с южной стороны полуостровом Хат с Эребусом, а с северной — Ледниковым языком. Пересекши Ледниковый язык, партия может спуститься во вторую бухту, ограниченную с севера мысом Эванс. Сохранению здесь молодого льда способствуют острова Делбридж, один из которых, Грейт-Рейзербэк, лежит на прямой, соединяющей Ледниковый язык с мысом Эванс. Этой дорогой ещё никто никогда не ходил, но Скотт надеялся найти выход с полуострова на замёрзшее море около скал Хаттона, которые являются отрогами лавовых возвышенностей на изрезанной поверхности передней части ледника.
«Партия в составе Скотта, Боуэрса, Тейлора и старшины Эванса с одной палаткой и лейтенанта Эванса, Райта, Дебенема, Грана и Крина — с другой выступила на мыс Хат. К тому времени как они достигли вершины склона Ски, к югу от него нахмурилось и пошёл снег. Мы проводили их до Третьего кратера.
Лёд между мысом Хат и Ледниковым языком непроходимый, поэтому они выбрали путь мимо скалы Касл; где-то у скал
Хаттона они попытаются перебраться на прочный морской лёд, который, по нашим представлениям, уже держится там некоторое время, затем пересекут Ледниковый язык и выйдут опять на прочный морской лёд — он, кажется, простирается до самого мыса Эванс.
После ленча Уилсон и я часа в четыре пополудни пошли назад. Начиналась метель. На горе Аррайвал погода была намного лучше, в направлении Эребуса и вовсе всё просматривалось довольно хорошо, но мы не увидели на льду никаких следов партии.
12 апреля. Сегодня едва начало светать, как разразилась буря, и сейчас дует очень сильно. Огромное количество выпавшего снега чрезвычайно затруднит продвижение партии. Мы все очень беспокоимся за неё, так как Скотт поговаривал о ночёвке на морском льду. В бухте Аррайвал (севернее мыса Хат) весь лёд сошёл. У них с собой спальные мешки, провиант на две трапезы и два заправленных до верха примуса.
13 апреля. Мы были страшно обеспокоены отсутствием партии, особенно когда весь лёд к северу от мыса Хат унесло. Сегодня утром буря утихла, и, к нашей радости, снова открылись остров Уайт и мыс Блафф. Перед ленчем вернулся Аткинсон, взбиравшийся на гору Аррайвал, он сообщил, что сверху на пространстве между Ледниковым языком и мысом Хат льда не видно. Это сообщение омрачило нам ленч. Покончив с едой, мы вошли ко Второму кратеру и убедились, что от скал Хаттона до Ледникового языка, а оттуда до мыса Эванс лёд лежит.
Перед выходом в поход Скотт условился, что в первую же ясную ночь из трёх он в 10 часов вечера подаст нам с мыса Эванс сигнал огнём. Сегодня третья по счёту ночь — она же первая ясная. Точно в назначенное время мы вышли из хижины, и действительно, вдали вспыхнул огонь, рассыпавшийся мириадами искр. Мы обезумели от радости — значит, всё в порядке. Мирз помчался домой, натёр кусок обшивки парафином, мы подняли этот зажжённый факел и бросали его в воздух снова и снова, пока он не распался на кусочки, догоравшие на снегу. Как легко стало на душе!» [129]
129
Мой дневник.
Приведу рассказ Боуэрса о возвращении партии:
«Мы форсировали валы сжатия и за скалой Касл взяли курс на Эребус. Сначала небо имело зловещий вид, но потом немного расчистилось. Идти по новому маршруту было очень интересно.
Скотт хорошо тянет сани, всё время поддерживая быстрый и в то же время доступный темп. Когда мы миновали скалы Хаттона, пошёл снег и сгустилась дымка, но мы всё же, перед тем как спускаться, поставили палатки и поели. Никто не сомневался в том, что приближается пурга. Но пока мы ели, разъяснилось. Закончили ленч мы уже около 3.30 пополудни, так как запоздали из-за очень длинного утреннего перехода.
Счастье наше, что дымка разошлась: ведь склон в одном направлении не только был сильно изрезан трещинами, но заканчивался высоким ледяным утёсом. Продвигаясь вдоль него, мы нашли более или менее покатый спуск, футов в тридцать от верха, до низа. По нему спустили людей и сани. Поднялся ветер, над утёсом проносились клубы позёмки. Последний из нас сошёл с помощью нескольких длинных бамбуковых шестов, а верёвку оставили висеть — она облегчит подъём партии, идущей на мыс Хат (например, с новым запасом провизии). Затем переложили багаж на санях и по льду бухты направились к Ледниковому языку, которого достигли в 6 часов вечера, уже в темноте. Молодой морской лёд покрыт отложениями соли, сани тащишь как бы не по льду, а по разлитой патоке. Идти по выпавшему снегу тоже очень тяжко. Сам язык состоит преимущественно из твёрдого синего льда, чрезвычайно скользкого, и пересечён через каждые несколько ярдов трещинами. В основном они перекрыты мостами, но то и дело в полумраке ставишь ногу, а то и обе, в пустоту. Но никто не провалился на всю длину постромок.
Перевалив на другую сторону языка, мы нашли хорошо защищённую ложбинку, в ней решили сделать привал и немного поесть. Было уже больше 8 часов вечера, и я стоял за то, чтобы остаться здесь на ночь; мне казалось безумством идти в полной темноте по незнакомому участку недавно замёрзшего моря, да ещё перед самой пургой. Против меня, конечно, было то, что до мыса Эванс оставалось всего лишь пять миль, а нам уже почти нечего было есть — кто мог знать, что мы попадём на труднопроходимый утёс, а море окажется покрытым солью, весь поход мы намеревались проделать за один день.
Но лучше, считал я, мучиться голодом в спальных мешках, чем в пургу ставить лагерь на молодом льду толщиною меньше фута.
И всё же, поев, мы в 9.30 вечера выступили. Снег валил такой густой, что буквально ничего не было видно. Но ветер стих, и в конце концов мы смогли различить впереди очертания ближайшего из островов Делбридж — острова Грейт-Рейзербэк.
По нашему курсу, однако, лежал не он, а островок поменьше, Литл-Рейзербэк. Когда мы приблизились к нему, снег скрыл всё.
Мы и остров-то заметили, притом с большим трудом, уже когда находились прямо под ним. Идти дальше было невозможно, и пришлось всё-таки стать на морском льду. Снега не хватало, чтобы прижать как следует борта палатки, спальные мешки пропитались солёной водой, и каждый осознавал, что от чёрной воды его отделяют какие-то шесть-десять дюймов ненадёжного льда… Одним словом, я решил, что в таком небезопасном лагере мне, во всяком случае, лучше не спать.
Как и ожидали, пурга налетела вскоре после полуночи; завывания ветра между скалами над головой могли бы сильно действовать на нервы, если бы не служили верным признаком того, что мы находимся близко к острову и не дрейфуем по направлению к открытому морю. Я, конечно, уверял моих товарищей, что лагерь не менее безопасен, чем церковное здание.
Днём Тейлор несколько раз входил и выходил из палатки.
В конце концов задувавший в её дверь ветер вырвал палаточный полог из-под подпиравшей его ледяной глыбы, и палатка обрушилась, прикрыв нас словно зонтом. Нам бы её больше никогда не поставить, если бы поблизости за это время не намело сугробов, но часа два пришлось повозиться. Снег шёл густыми хлопьями, и всё же я, чтобы охладить пыл Тейлора, предложил ему взобраться вместе на остров и с его высоты взглянуть на мыс Эванс.
Все берега острова прямо с моря круто взмывают вверх, и мы с трудом на него вскарабкались. На вершине мы поняли, почему он так называется {84} : он со всех сторон так резко обрывается вниз, что на вершину можно усесться, как в седло.
Но безмятежно обозревать оттуда окрестности мешал сильный ветер, и мы поспешили спуститься, разглядев лишь сквозь тучи падающего снега пик острова Инаксессибл. У подножия подветренной стороны обнаружили совершенно плоский карнизик — как раз для двух палаток, если их поставить впритык друг к другу. Остров служил как бы заслоном от ветра, здесь практически было тихо, хотя вокруг ревела пурга. Я посоветовал капитану Скотту перенести сюда лагерь. Тейлор рвался на мыс Эванс, и Скотт сказал, что ради безопасности Тейлора придётся перебираться на карниз. У нас получилась идеальная стоянка на надёжном твёрдом грунте, в безветренном месте, и будь у нас еда, то по мне пусть бы буря длилась хоть неделю.
На острове мы провели две ночи, а утром 13-го ветер улёгся настолько, что можно было выступить в путь. Вот уже и обсерватория Санни Джима (Симпсона) показалась, а мы по-прежнему не знали, цел ли наш дом, пока не обогнули мыс и не вступили в Северную бухту. Зимняя станция стояла целёхонькая; Северная бухта, замёрзшая только что, тем не менее вполне выдерживала наш вес. Кто-то заметил партию и тут же из дома высыпали все его немногочисленные обитатели: Санни Джим, Понтинг, Нельсон, Дэй, Лэшли, Хупер, Клиссолд, Дмитрий и Антон. Надо было видеть Понтинга, когда он бежал нам навстречу! Он никого не узнал и остановился с озадаченным видом: на какой-то миг ему померещилось, как он признался потом, что это идут члены норвежской экспедиции. Но затем нас приветствовали с такой сердечностью, словно мы и в самом деле совершили нечто героическое.
Напрасно мы опасались за мыс Эванс: моторные сани, правда, пришлось передвинуть, многое из снаряжения также перетащили выше по склону, но вода ни разу не подходила близко к дому. Внутри него всё выглядело великолепно, даже зеркало висело, и мы впервые за три месяца увидели в нём чумазые физиономии. Неудивительно, что Понтинг не признал нас в этих бандитах. Он сфотографировал нашу группу — снимок, безусловно, насмешит вас, когда я сумею его переслать. Мы наелись до отвала, помылись горячей водой и вообще привели себя в божеский вид. Немного погодя я пришёл к выводу, что дом на мысе Эванс — лучшее место в Южном полушарии, но тогда я не сразу к нему привык. Чего-то мне не доставало, то ли спального мешка на снегу, то ли атмосферы мыса Хат с вечным запахом ворвани. В действительности дело, наверное, в том, что там остались самые близкие мне люди — Билл, Черри, Титус, Атк…
В стойлах на зимовке мы застали восемь пони — Хакеншмидт околел. С нашими двумя получалось, что в зиму мы вступаем с десятью лошадьми. Мне сразу приглянулась крупная сибирская лошадка, напарница моего погибшего пони (они единственные сибиряки среди лошадей, остальные принадлежат к маньчжурской породе), и я облюбовал её для себя, если, конечно, „власть имущие“ мне её отдадут.
Через день-другой на мыс Хат должна была отправиться партия с запасом провианта, и я вызвался в ней участвовать.
Капитан Скотт решил пойти сам, но охотно взял и меня. Мы выступили в ближайший понедельник, в очень хорошую погоду.
Капитан Скотт, Лэшли, Дэй и Дмитрий в одной санной упряжке и палатке, Крин, Хупер, Нельсон и я — в другой. До Ледникового языка всё шло гладко, но тут нас встретил старый приятель, свежий ветерок с юга. Мы пересекли язык, а потом боролись со встречным ветром до самых скал Хаттона, под прикрытием которых стали лагерем. Все обморозили лица — видно мытьё и бритьё не пошли нам на пользу, кожа стала более чувствительной. Взойти на скалу оказалось не так-то просто: надо было встать на груду ледяных обломков и поднять на плечи самых высоких из нас десятифутовые сани — и то они еле-еле касались нависшего карниза. Такие карнизы образуются постоянными наносами снега на скальные выступы и могут принимать самые причудливые очертания, но чаще всего просто свисают вниз, как этот. Сбоку кажется, что они вот-вот обрушатся, в действительности же они очень прочны. Стоя на санях, как на лестнице, мы ледорубом выдолбили в карнизе ступени, и капитан Скотт и я первыми по ним взошли. Затем с помощью верёвки подняли участников партии, которые полегче, а под конец и сани.
Последние двое внизу обвязались верёвкой, конец прикрепили к нашей „лестнице“, а её втащили наверх и наклонили над обрывом; общими усилиями мы их в конце концов вытащили. Работать было очень холодно, и два наших товарища, впервые участвовавшие в санном походе, пострадали: один обморозил ногу, другой — палец.
Теперь снова дуло в лицо, но на вершине мы повернулись спиной к ветру. Ночевали на покатом склоне под скалой Касл.
К вечеру стихло, ночь выдалась морозная и поразительно красивая. Крин и я легли головами к склону, оставив более удобные места новичкам — Нельсону и Хуперу. В результате Крин наполовину выскользнул из палатки, полог приоткрылся, и оттуда всё время шёл поток холодного воздуха. Только утром я понял, откуда это дуло, найдя Крина, спящего, разумеется, непробудным сном, наполовину под открытым небом. Как видите, разбудить рулевого капитана Скотта не так-то просто!
На мысе Хат нам очень обрадовались, даже не столько нам, сколько принесённой провизии, особенно сахару. Перед выходом на мыс Эванс нам уже пришлось есть залитый парафином сахар, но и он кончился. На следующий день пошли охотиться на тюленей, и мы с Черри забили одного. Затем обошли вокруг мыса Армитедж. На мысу мело ужасно, прямо сбивало с ног. Мы дошли до мыса Прам, затем повернули обратно, и ветер задул нам в спину. На мне был только лёгкий вязаный шлем, и уши чуть не отвалились» [130] .
130
Боуэрс.
У нас же, остававшихся на мысе Хат с лошадьми и собаками, тоже был поход, но на полдня, — в Безопасный лагерь за дополнительными тюками прессованного сена. Пасхальное воскресенье мы встретили под вой пурги, к вечеру, однако, небо очистилось настолько, что показалось золотое солнце, садящееся в пурпурную морозную дымку с морозными испарениями над морем.
Мне запомнилось, что по случаю праздника Пасхи мы завтракали консервированной треской, вкусно приготовленной Отсом, на ленч ели похлёбку из сыра и галет, а на ужин — жаркое из пеммикана, запивая его какао с подслащённым молоком «Нэстле». Одним словом, был пир горой. Занимались тем, что чинили финнеско и читали «Холодный дом». Мирз рассказал историю о том, как китайцы, воевавшие с племенем лоло (одно из восемнадцати племён на границах Тибета и Китая), привязали заложника лоло к скамье, перерезали ему глотку, вытекшей кровью пропитали флаг, затем вырезали сердце и печень — их съели офицеры, солдатам же досталось остальное!
Партия, ходившая на мыс Эванс, возвратилась 18 апреля.
«Мы всемером так хорошо провели эту неделю в хижине „Дисковери“, что, хотя были очень рады товарищам, пожалуй, почти все предпочли бы и дальше оставаться в таком составе. Но я подозревал, что нам придётся возвращаться домой, на мыс Эванс.
Так оно и вышло.
Мирз остаётся за главного на мысе Хат, с ним старожилы Форд и Кэохэйн, а из вновь прибывших — Нельсон, Дэй, Лэшли и Дмитрий. Мирз очень смешно себя ведёт: он явно боится, как бы доставленные только что припасы (сахар, блинная мука, шоколад и т. д.) не были съедены теми, кто их привёз. Поэтому мы едим лепёшки без масла, а шоколад получаем минимальными порциями.
Во вторник и в ночь на среду выдалась на редкость тихая холодная погода — на термометре около -30° [-34 °C].
В среду к полудню море к северу от мыса Хат, совсем было очистившееся ото льда, снова замёрзло почти на пять дюймов, и мы забили ещё трёх тюленей. Скотт наметил выход на четверг и, наверное, думал, что мы проделаем весь путь по морскому льду, но вдруг ни с того ни с сего весь лёд бесшумно уплыл в море» [131] .
131
Мой дневник.
Двадцать первого апреля на мыс Эванс отправились через скалы Хаттона две упряжки: Скотт, Уилсон, Аткинсон и Крин в одной, Боуэрс, Отс, Черри-Гаррард и Хупер в другой. На скалах Хаттона задувало, как всегда, ужасно, и мы здорово обморозились, пока спускали сани на морской лёд. К счастью, света хватило на проведение этой операции, хотя солнце перед тем как покинуть нас на целых четыре месяца, выходило ненадолго, а вот ели мы — под скалой, в большой спешке — и пересекали Ледниковый язык уже в темноте. Боуэрс писал домой: