Самое ужасное путешествие
Шрифт:
«Моя команда была послабее, и, зная, как быстро идёт Скотт, я постарался взять новые сани себе. Груз на санях лежал одинаково лёгкий, но полозья у них разные, а в тот день это имело очень большое значение. Скотт, как я и предполагал, шёл быстро, но мы весело поспевали за ним. Он не мог понять, в чём дело: его команда сильнее нашей, а устаёт от большой скорости быстрее. Спустив сани со скал Хаттона, мы сняли оставленную раньше верёвку и рванули по морскому льду. Здесь преимущества наших полозьев стали настолько явными, что я счёл долгом признаться, что наши сани лучше, и предложил усилить упряжку Скотта кем-нибудь из нашей. Скотт отказался, но после того как мы пересекли Ледниковый язык, предложил поменяться санями у острова Литл-Рейзербэк. Раньше нам ничего не стоило оторваться от второй упряжки, теперь, поменявшись санями, мы с трудом поспевали за Скоттом. Но мы были к этому готовы и выкладывались изо всех сил, лишь бы не отстать.
Шли уже почти 12 часов, последний рывок — и через две мили мы будем у цели, и всё бы ничего, даже скверные полозья, будь лёд поглаже. Мы же пересекали участок шероховатого льда, то и дело спотыкаясь в темноте, а я приложился так, что у меня искры из глаз посыпались. К счастью, это прошло незамеченным, и мы продолжали идти впритирку к передним саням; меня бросало то в жар, то в холод, тошнило, где-то кололо и болело, но я всё же пришёл в себя на полном ходу, не теряя темпа. Сани Скотта ещё набрали скорости, мы тоже поднажали, хотя до мыса Эванс оставалось совсем немного. Я снова упал, снова испытал все те же неприятные ощущения, но это не помешало нам на рысях обогнуть мыс и прийти с отставанием всего лишь на 50 ярдов. Никогда я так не выкладывался, да и вся команда тоже. Конечно, совершенно ни к чему было устраивать такие гонки, но мы гнали из последних сил, и я всегда буду поступать так же. Титус выставил нам бутылку бренди, которую похитил на корабле, и мы с жадностью её вылакали. Другая упряжка утомилась не меньше нашей, так что я думаю, мы квиты» [132] .
132
Письмо Боуэрса.
Два дня спустя солнце распрощалось с нами на четыре месяца.
Оглядываясь назад, я понимаю две вещи: санные походы, во всяком случае летом и осенью, не так ужасны, как я предполагал, а дни, проведённые на мысе Хат, будут вспоминаться как счастливейшие в моей жизни. Ты сыт и в тепле — чего ещё нужно. В жизни сколько угодно ситуаций и хуже, и сложнее.
Блага цивилизации были для нас роскошью. Но, как установил Пристли, когда находишься в условиях, по сравнению с которыми хижина на мысе Хат просто воскресная школа, блага цивилизации удовлетворяют всего-навсего те потребности, которые сами же и порождают.
ГЛАВА VI. ПЕРВАЯ ЗИМА
Величайшая цель, какую могут поставить перед собой человеческие существа, это не такая химера, как устранение всего непознанного, а всего лишь неустанное стремление к тому, чтобы несколько раздвинуть границы нашей ограниченной сферы действия.
Итак, мы вернулись в наш удобный дом. Чтобы отважиться на путешествие в Антарктику, может быть, и требуется большое мужество, но тем, кто уже там находится, нечем особенно гордиться. Провести год в доме на мысе Эванс, занимаясь исследованиями, — не больший подвиг, чем прожить месяц в Давосе, лечась от туберкулёза лёгких, или провести зиму в Англии в гостинице «Баркли»{85}. Это просто самое удобное, что только может быть в данных условиях, оптимальный вариант.
В нашем случае оптимальный вариант был совсем не плох — по сравнению с аналогичными приютами в Арктике наш великолепный дом выигрывал не меньше, чем «Ритц»{86} при сопоставлении с другими гостиницами. Как бы мрачно, холодно, ветрено ни было снаружи, у нас в доме неизменно царили уют, тепло и хорошее настроение.
И была масса текущих неотложных дел, а впереди нас ждали по крайней мере два похода первостепенной важности.
Я знаю, что Скотт был настроен весьма мрачно, когда уселся за маленький столик на зимовке и принялся составлять длиннейшие списки грузов и средних норм потребления для южного похода. «Конец полюсу», — сказал он мне{87}, втаскивая нас на Барьер с расколовшегося морского льда: из восьми пони, с которыми мы начали поход по устройству складов, шестеро погибли; пони плохо переносили походы в глубь Барьера — они с каждым днём теряли силы и вес; собаки возвращались из кратковременных вылазок настолько измождёнными, что, казалось, они на грани гибели — все эти безрадостные факты не помогали планировать путешествие в 1800 миль.
С другой стороны, у нас оставалось десять пони, хотя двое-трое из них были в плачевном состоянии; мы понимали, что можно и нужно получше кормить и пони, и собак. Что касается собак, то исправить положение было просто: им выдавали слишком маленькие порции. С лошадьми дело обстояло сложнее. В привезённом корме преобладали тюки прессованного фуража. Теоретически он представлял собой корм превосходного качества, приготовленный из зелёной, пшеничной соломы. Уж не знаю, была ли то на самом деле пшеница, но её питательные свойства не вызывали никаких сомнений. Пока мы кормили ею лошадей, они чахли прямо на глазах, так что в конце концов от них оставались кости да кожа. Бедные животные! На них жаль было смотреть.
В лице Отса мы имели человека, который успел кое-что позабыть из науки о лошадях, азы которой остальные ещё только начинали постигать. Отнюдь не его вина, что пони не хватало корма и что мы потеряли многих лучших из них. Отс с самого начала считал, что в поход по устройству складов надо взять самых слабых животных, вести их по Барьеру, сколько они выдержат, а затем забить и заложить мясо в склад. Теперь Отс взял десятерых выживших пони в свои умелые руки.
Некоторые из них были настоящие страшилища, особенно несчастный Джию, который, казалось, и шагу не в состоянии ступить, но, на удивление нам, доблестно проделал с уменьшенным грузом восемь ездок от лагеря Одной тонны — в общей сложности 238 миль. А вот Кристофер был человеконенавистником, какие редко встречаются среди лошадей. Запрячь его удавалось только предварительно повалив наземь; но и в лежачем положении он умудрялся лягнуть любого, кто приближался к нему без должных предосторожностей; сдвинуть его с места удавалось только совместными усилиями четырёх человек, но уж коли он пошёл, его не остановишь.
В южном походе, на протяжении 130 миль, Отс и трое его товарищей по палатке, ведших других пони, были вынуждены шагать весь день, не останавливаясь на отдых и еду.
Отс так тренировал и кормил лошадей, словно готовил их к скачкам «Дерби». Погонщики при малейшей возможности зимой и весной выводили своих подопечных из стойл. Хорошим свежим кормом им служили жмых и овёс; мы привезли небольшое количество того и другого и берегли для полюсного похода. Мы делали всё от нас зависящее, чтобы обеспечить лошадям уход и избавить их от неудобств. Ведь условия жизни в Антарктике слишком суровы для животных. Впоследствии мы были вправе утешать себя мыслью, что вплоть до ужасной пурги у самого подножия ледника, близ которого несчастные закончили своё земное существование, они ели досыта, спали достаточно и жили не хуже, а может и лучше, большинства лошадей у себя на родине. «Поздравляю вас, Титус», — сказал Уилсон, когда мы стояли уже в тени горы Хоп, а значит, пони выполнили свою задачу. «Благодарю вас», сказал Скотт.
Титул довольно хмыкнул.
С походом к полюсу были связаны серьёзные транспортные затруднения, но всё остальное позволяло надеяться на благополучный исход. Те участники экспедиции, которым предстояло участвовать в полюсном походе, три месяца отсутствовали на зимовке. Они приобрели огромный опыт, иногда достававшийся совсем недешёвой ценой. Сани, одежда, провиант для людей, снаряжение были выше всяких похвал, хотя по ходу дела предлагались и вносились кое-какие улучшения.
Правда, мы не добились главного — не смогли усовершенствовать снегоступы, сделать их удобными для лошадей.
Мы проделали важную работу. Благодаря ей в полюсном походе лошади и собаки могли идти налегке первые 130 географических миль и нагрузиться сполна только на складе Одной тонны. Преимущества такого распорядка, когда собаки лишь пройдя часть маршрута, стартуют с полной выкладкой, станут понятны, если вспомнить, что чем больше провианта увезёшь — тем больший путь обеспечен едой. В геологическом походе на западных берегах залива партия Тейлора провела важные геологические изыскания в Драй-Вэлли и на ледниках Феррара и Кетлица, составила точные карты, впервые здесь работал специалист по физической географии и гляциолог.
Люди Тейлора, как и все санные партии Скотта, вели систематические научные и метеорологические наблюдения.
Далее, на мысе Эванс более трёх месяцев работала научная станция, по тщательности и точности измерений не уступающая любой другой такой станции. Я надеюсь, что в дальнейшем будут опубликованы более подробные отчёты о. рядах наблюдений, подчас с помощью сложнейшей аппаратуры, которые все без исключения проводились не просто специалистами, а энтузиастами науки. Достаточно сказать, что те из нас, кто, возвратившись из похода, впервые увидели дом и его пристройки с полным оборудованием, были поражены; хотя, пожалуй, самое сильное впечатление на нас произвёл электрический прибор, с помощью которого повар, сам же его и изобретший, определял, поднялось ли тесто для его великолепного хлеба.
Мы были рады оказаться дома и от души наслаждались едой, возможностью помыться и прочим комфортом, но сам мыс Эванс не вызывал у нас никаких иллюзий. Он некрасив, как только может быть некрасив низко расположенный массив чёрной лавы, почти всегда заснеженный, по которому свободно проносится ветер с позёмкой. Мыс сложён кенитовой лавой{88}, весьма достопримечательной породой, мало где ещё встречающейся в мире. Но осмотрев один её кусок, вы уже знаете и об. остальных всё, что можно. В отличие от лежащего на 13 миль южнее полуострова Хат, большого, гористого, здесь нет возвышенностей и кратеров или таких достопримечательностей рельефа, как скала Касл. Непохож он и на мыс Ройдс, находящийся на шесть миль севернее, с его завалами и неповторимыми озёрами, где представлены почти все виды скудной местной флоры, способной произрастать на этих широтах. Особую прелесть мысу Ройдс придают пингвиньи «ясли», тогда как на мысе Эванс встречаются лишь поморники Маккормика, и то редко. Великий ледяной щит, в прошлом распространявшийся на всё море Росса до самого Эребуса, при отступлении не оставил на мысе Эванс наследия в виде гранита, долерита, порфира и песчаника, наподобие тех, что покрывают однообразную землю вокруг старого зимовья Шеклтона и придают ей живописность.