Самое ужасное путешествие
Шрифт:
В то утро собаки подвергались несомненной опасности. После ленча их отправили обратно домой. И так они прошли намного дальше, чем предполагалось по замыслу, им бы уже следовало быть на мысе Хат, да и задерживать их теперь было никак нельзя — кончался корм. Мы, пожалуй, несколько переоценивали их силы — Боуэрс, например, писал:
«Собаки в превосходной форме, они мигом домчат Мирза и Дмитрия обратно. Я полагаю, что они смогут делать до 30 миль в день и почти к Рождеству будут дома».
Но когда мы возвратились в хижину, Мирз рассказал, что возвращение далось собакам нелегко. Сейчас, однако,
«они в мгновение ока сорвались с места и во весь опор помчались по проложенной колее. Видеть я их не мог (из-за снежной слепоты), но слышал знакомые команды; последние животные покинули нас» [213] .
Мало нам было — так в последующие четыре дня снежная слепота {123} поразила половину наших людей. Когда мы достигли Бирдмора, Боуэрс записал в дневнике:
213
Боуэрс.
«Боюсь, я дорого заплачу за то, что вчера вёл пони без защитных очков. Правый глаз у меня совсем закрылся, а левый довольно сильно распух. Если это снежная слепота, то она продержится дня три-четыре. Боюсь, на сей раз я попался. Мне больно смотреть на бумагу, глаза жжёт, словно кто-то насыпал в них песку».
И далее:
«Четыре дня не вёл дневник: адски болели глаза, а спина разламывалась от тяжелейшей работы — такой мне ещё не доводилось выполнять… Я слеп, как летучая мышь, Кэохэйн, из моей упряжки, тоже. Рядом со мной идёт Черри; Крин и Кэохэйн — позади. Я залепил очки пластырем, чтобы защититься от света, только в центре оставил маленькое отверстие, сквозь которое вижу лишь кончики моих лыж.
Но из-за испарений очки беспрестанно запотевают, из глаз текут слёзы, вытереть их на ходу я не могу — обе руки заняты лыжными палками; сани же нагружены так тяжело (на них теперь лежит поклажа, которую везли собаки), что останавливаются, стоит хотя бы одному чуточку ослабить усилия. Нам удавалось продвигаться лишь небольшими пробежками в несколько сот ярдов, после чего сани зарывались в снег так глубоко, что превращались как бы в плуг. Между тем, труднее всего даже не идти, а сдвигаться с места — чтобы сани тронулись, приходится дёргать их изо всех сил раз десять, а то и пятнадцать» [214] .
214
То же.
Слепота поразила стольких отчасти из-за тягот последнего напряжённого перехода с пони, отчасти же по нашей оплошности: как-то не сразу поняли, что теперь, при дневных походах, мы больше подвержены воздействию солнца, а значит, следует принимать дополнительные меры предосторожности. Прекрасно помогали кокаиновые и цинко-сульфатные таблетки из аптечки, но и примочки из дважды прокипячённых чаинок, обычно выбрасываемых, на куске хлопчатобумажной ткани, хорошо снимали боль. Таниновая кислота, содержащаяся в листьях чая, обладает вяжущими свойствами. При снежной слепоте человек всё равно практически ничего не видит, так что и с глазами, завязанными носовым платком с примочкой, он работник не хуже.
«Ледник Бирдмора. Посылаю с собаками всего маленькую записку. Дела не в таком уж розовом свете, в каком могли бы быть, но мы не унываем и уверяем себя, что должен же быть поворот к лучшему. Хочу только сказать вам, что я в состоянии по-прежнему от других не отставать» [215] .
Впервые сани были нагружены так тяжело — на каждых лежало по 800 фунтов. Даже Боуэрс спросил Скотта, не пойти ли челночным способом. Вечером Скотт сделал в дневнике такую запись:
215
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 318.
«Закусив, около 4.30 мы поднялись, пошли дальше. Меня очень беспокоил вопрос: справимся ли мы с полными грузами или нет? Со своей командой я отправился первым и, к великой радости, убедился, что справляемся недурно. Правда, временами сани погружались в сугроб, но мы в таких случаях научились терпению. Чтобы вытащить сани, приходилось боком подбираться к ним, причём ради большей свободы движений Э. Эванс бросал лыжи. В подобных случаях важнее всего держать сани в постоянном движении, но в течение часа раз десять бывали критические моменты, когда сани едва не останавливались, и немало таких моментов, когда вовсе не двигались. Это было очень неприятно и утомительно» [216] .
216
Там же, с. 319.
И всё же день получился вполне удовлетворительным: мы прошли, по нашим расчётам, около семи миль. Обычно команда Скотта не допускала слабины, но 12 декабря им досталось больше, чем всем остальным. Выдался отвратительный день, поверхность была хуже чем когда-либо, к тому же многие шагали вслепую. После пяти часов работы мы продвинулись на полмили. Нас окружало море заструг, ледяные валы один за другим с ничтожными промежутками между ними возникали справа от нас. Мы бы и вовсе не могли идти, если бы не лыжи. Без них погружаешься в рыхлый снег по колено, а если при этом ещё и тащить сани — то даже до половины бедра.
Тринадцатого декабря
«сани уходили в снег более чем на 12 дюймов, тяжёлая поклажа пригвоздила их к месту, да и поперечные перекладины служили своеобразными тормозами. Сани кидало из стороны в сторону, то и дело приходилось снимать лыжи и выравнивать их, но это ничто по сравнению с теми нечеловеческими усилиями, которые мы прилагали, напрягая все мускулы и нервы, лишь бы не дать злосчастным саням с грузом остановиться; и всё же они застревали, и мы снова изо всей мочи старались столкнуть их с мёртвой точки. До полудня прошли, наверное, с полмили. Все надеялись, что во второй половине дня поверхность улучшится, но испытали жестокое разочарование. Тэдди (Эванс) за полчаса до выхода отправился прокладывать лыжню, а капитан Скотт целый час прилаживал запасные полозья ко днищу саней, чтобы помешать поперечинам бороздить снег. Приходилось часто останавливаться и счищать с разогревающихся при такой температуре полозьев липкий талый снег, который иначе смёрзся бы в ледяные комья и превратился в подобие наждака или шипов на коньках. Выходя со стоянки, мы, памятуя об утренних достижениях, ещё питали какие-то иллюзии, но очень скоро им суждено было развеяться: мы застряли в десяти ярдах от лагеря и девять часов спустя находились всего лишь в полумиле от него. Я никогда не видел, чтобы сани так глубоко тонули в снегу. И никогда не налегал с такой силой на обвязанный вокруг моего бедного тела нагрудный ремень, чуть ли не вдавливая живот в спину. Впрочем, всем доставалось одинаково.
Я видел, как Тэдди пробился вперёд, за ним — Скотт, нам же было труднее всех, так как упряжка перед нами разворотила подъём, а я из-за слепоты не мог выбрать иного пути.
На этот раз мы действительно выбились из сил и наконец решили сдаться и дальше двигаться челночным способом.
Груз разделили пополам, одну половину везли приблизительно на милю вперёд, там оставляли и возвращались за второй. Моя команда настолько вымоталась, что и половину груза тащила с трудом. Упряжка Тэдди также перешла на челнок, Скотт же ещё держался, и тем не менее мы, трижды пройдя расстояние до места стоянки, достигли его почти одновременно с ним. Гора Киффин по-прежнему виднелась впереди слева, и казалось, нам никогда до неё не добраться.
Утром Скотт сказал, что если везти весь груз трудно, то надо полностью переходить на челночный способ. Мрачноватая перспектива после такого напряжённого дня накануне» [217] .
217
Боуэрс.
В те дни мы обливались потом, хотя шли только в нательных фуфайках и ветрозащитных брюках. А едва останавливались, как немедленно замерзали. Во время ленча показались два поморника, может быть привлечённые лежавшей у начала подъёма кониной, хотя от моря до неё было очень далеко. В четверг 14 декабря Скотт записал:
«Я ночью долго не спал, отчасти от несварения желудка, отчасти от сырой на мне одежды.
К этому прибавились сильные судороги от чрезмерной мышечной работы. Губы у нас потрескались. Глазам, слава Богу, лучше. Мы собираемся в путь с не очень-то блестящими надеждами» [218] .
218
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 322.
И всё же этот день оказался намного удачнее.
«Достигнув середины ледника, мы старались держать курс более или менее на Клаудмейкер, к ужину оставили довольно далеко позади гору Киффин, пройдя, таким образом, 11 и 12 уставных миль и набрав 2000 футов высоты. Но самый обнадёживающий признак — то, что постепенно синий лёд подходит всё ближе к поверхности. Ко времени ленча он лежал на глубине двух футов, а к ужину — лишь одного {124} . Ставя палатку, Крин провалился в трещину, проходившую всего в одном футе от входа, и такая же была у порога палатки Скотта. Мы бросили в неё пустую банку из-под керосина, и эхо звучало страшно долго» [219] .
219
Мой дневник.
Всё утро 15 декабря мы пересекали одну за другой трещины, правда, прикрытые надёжными снежными мостами. Вероятно, все низовья ледника густо изрезаны, но толстый снежный покров и лыжи спасли нас от падения в трещины. К сожалению, между упряжками возникло соперничество, наверное неизбежное в таких условиях. Вот, например, запись из дневника Боуэрса:
«Хорошо рванули вперёд на лыжах, оставив Скотта плестись сзади, и догнали в конце концов команду, которая вышла раньше нас. Всё утро сохраняли этот равномерный напористый шаг, доставлявший большое удовольствие».