Самое ужасное путешествие
Шрифт:
Теперь я уже очень беспокоился и опасался за Дмитрия.
Ему, по-моему, становилось всё хуже, он прямо на глазах терял силы. На следующий день дул встречный ветер при температуре -30° [-34 °C] и сидеть на санях и здоровому-то было холодно. Вышли в ясную погоду, было видно, что мы далеко отклонились от курса, но почти сразу затуманило. Мы хорошо продвинулись к скалам, прошли много, но из-за плохой погоды в последние дни и из-за отсутствия одометра у меня к моменту остановки было весьма смутное представление о том, где мы находимся, ведь некоторое время мы ориентировались только по слабым просветам солнца, пробивавшимся сквозь мглу. Когда мы уже натянули палатку, Дмитрий вдруг показал на тёмное пятно, раскачивающееся из стороны в сторону: мы решили, что это может быть флаг над поломанным мотором близ Углового лагеря, хотя, как мне казалось, он должен был находиться в 10–15 милях от нас. Обрадованные, мы было решили запаковаться и пойти к флагу, но передумали и остались на месте.
Утром 14 марта было довольно ясно — и слава Богу; благодаря этому мы разглядели, что до Углового лагеря ещё мили и мили, а земля слишком близко. Флаг же, что мы видели, на самом деле был всего-навсего мираж, отражение ледяного выступа, и счастье наше, что мы не пошли к нему, а то бы хлебнули горя. Как я в то утро ни старался, моя упряжка — а она вела — упорно уклонялась на запад. Наконец я увидел гурий, но в действительности он оказался сераком, или бугром, выжатым снизу давлением льда. Рядом с ним зияла огромная открытая трещина, а в ней виднелся обрушившийся снежный мост ярдов в пятьдесят. На протяжении последних нескольких миль под нами раздавались гулкие звуки — значит, мы пересекли большие трещины. Неудивительно, что увидев в двух-трёх милях к востоку от нас сначала брошенный мотор, а затем Угловой лагерь, я вздохнул с облегчением.
«Дмитрий оставил там страховочную верёвку, за которой неплохо бы сходить, а я хотел притащить сани Эванса, но для этого надо было сделать лишних пять миль, и я отказался от своей затеи. Думаю. Скотт, не найдя записки от нас, не подумает, что мы заблудились» [249] .
Между тем состояние Дмитрия продолжало ухудшаться, мы спешили и ночь провели уже всего лишь в 15 милях от мыса Хат. Меня одолевал страх — а вдруг между нами и мысом Хат не окажется морского льда; пройти весь полуостров, пересечь его и спуститься на другую сторону — задача для нас непосильная; небо же было угрожающего тёмного цвета, какое бывает при открытой воде.
249
Мой дневник.
Весь день 15 марта нас удерживала на месте сильная пурга.
На следующее утро к 8 часам мы различали лишь контуры острова Уайт. Я очень волновался: Дмитрий сообщил, что утром едва не потерял сознание. Надо было во что бы то ни стало идти, надеясь на морской лёд. Дмитрий до последней минуты отлёживался в палатке, а я нагрузил и свои и его сани; и тут, к моей великой радости, начало проясняться, показалась земля.
Начиная с Безопасного лагеря нас морочили миражи, которые появлялись на краю Барьера, но когда мы к нему приблизились, словно гора с плеч упала: лёд был на месте, а то, что представлялось морозной дымкой, было всего-навсего позёмкой над мысом Армитедж.
Мы обогнули мыс и попали в вихри снега; Аткинсона застали на льду, а Кэохэйна — в хижине позади. За несколько минут мы обменялись новостями. «Терра-Нова» несколько раз пыталась дойти до Кемпбелла и его пятерых спутников, но, так и не сняв их с берега, 4 марта покинула залив Мак-Мёрдо.
Корабль сделает ещё одну попытку на обратном пути, направляясь в Новую Зеландию. Эвансу лучше, он едет домой.
В хижине на мысе Хат нас собралось четверо, от наших товарищей на мысе Эванс мы отрезаны до тех пор, пока не замёрзнет залив: подножие креста Винса омывают морские волны.
Мы гнали от себя беспокойные мысли о полюсной партии, но на всякий случай стали готовиться к следующему санному походу. Без собак — они были вымотаны до предела.
Мулы и свежие собачьи упряжки находились на мысе Эванс.
«Если полюсная партия не вернётся, дня через четыре-пять Аткинсон хочет попытаться пойти с санями им на помощь. Я согласен с ним, что идти сейчас в западном направлении навстречу Кемпбеллу неразумно: мы можем взять севернее, а они в это самое время — южнее, отправлять же по свежему морскому льду одновременно две партии — значит рисковать вдвойне» [250] .
250
Там же.
«17 марта {158} . Днём пурга, но ветер всего лишь 5–6 баллов.
Думаю, это не мешает им идти по Барьеру. Аткинсон предполагает выйти 22-го; по-моему, надо им положить три недели и четыре дня на прохождение ледника, десять дней — на задержки из-за погоды, итого они могут прийти, живые и невредимые, через пять недель после второй возвращающейся партии, то есть 26 марта {159} . Мы, конечно, беспокоимся, но, мне кажется, пока нет особых причин для тревоги, они вполне могли задержаться даже при нормальном ходе событий. К тому же, если выйти им навстречу, встретиться можно только в десяти милях к югу от Углового лагеря. Дальше что мы ни сделай — пользы от этого чуть, потому что нет точного маршрута.
Сдаётся мне, что целесообразнее выступить 27 марта; тогда у нас наибольшие шансы встретить их на этой части маршрута, если они по какой-либо причине нуждаются в помощи.
Я изложил свои соображения Аткинсону, но готов подчиниться любому его решению. Чувствую себя очень усталым и по мере возможности отдыхаю. В таком состоянии, как сейчас, я вряд ли осилю поход, который, по всей видимости, будет тяжёлым.
Пока что, по-моему, нет серьёзных оснований для тревоги.
18 и 19 марта. Полюсная партия ещё не может быть здесь, но тем не менее мы очень обеспокоены. Я измождён гораздо больше, чем предполагал вначале. Боюсь, нет полной уверенности в том, что к моменту выхода санной партии я оправлюсь настолько, что смогу в ней участвовать, хотя сегодня мне лучше и я даже вышел ненадолго подышать свежим воздухом. Стараюсь как можно больше отдыхать.
20 марта. Ночью сильная пурга, ветер 9 баллов, снегопад.
Двери и окна замело, утром мы с трудом выбрались из дома; масса снега забилась и внутрь хижины; я чувствовал себя отвратительно и подумал, что, может, мне станет лучше, если я выйду наружу и расчищу снег у двери и окон. Так я и сделал, но когда возвращался, сильный порыв ветра понёс меня мимо выходившего в этот момент Аткинсона. Я почувствовал, что теряю сознание, но всё же успел навалиться всей тяжестью на дверь и войти внутрь. Что было дальше — не помню, пришёл я в себя уже лёжа на полу, за дверью, с порванными при падении сухожилиями на правой руке» [251] .
251
Мой дневник.
Спустя два дня во время завтрака раздался вой собак.
Они часто выли, чуя приближение партии, даже находившейся ещё достаточно далеко, в последний раз это случилось перед приходом Крина. При этих звуках мы возликовали. Но партия не пришла, а выли собаки, скорее всего, из-за появления какого-нибудь тюленя на новом льду в бухте Аррайвал.
Аткинсон решил выйти с Кэохэйном на Барьер 26 марта и тащить сани своими силами. Было очевидно, что я с ними идти не могу: Аткинсон сказал мне впоследствии, что, увидев меня при возвращении из похода с собачьими упряжками, сразу понял, что я вышел из строя.
«25 марта. Вчера вечером поднялся ветер, сначала с юго-запада, затем с юго-востока, но не очень сильный, правда с густым снегопадом. Утром, однако, мы, к своему удивлению, увидели Западные горы, и, мне кажется, на Барьере день был хороший, хотя и сейчас, вечером, ветер вздымает низкую позёмку. Вот и наступили дни, когда, по моим расчётам, следует ожидать полюсную партию, дай Бог, чтобы я оказался прав.
Мы с Аткинсоном часто встречаемся взглядом, и я вижу, что он вне себя от волнения. Цинга, по его мнению, им не угрожает. Участь Кемпбелла, напротив, не вызывает у нас обоих особой тревоги; единственное, что от него требовалось в создавшейся ситуации, — это проявить предусмотрительность, а уж её у него хоть отбавляй, недаром на корабле она чуть ли не вошла в поговорку. Его партия не переутомлена, и у них сколько угодно тюленины [252] . Кемпбелл обсуждал с Пеннеллом, как себя вести, если корабль потерпит крушение или не сможет снять партию, и на всякий случай заложил в склад лишний месячный рацион; говорил и о том, что при крайней нужде можно питаться мясом тюленей. Он знает, что на мысе Баттер есть склад и что в его районе предпринимаются санные походы; правда, ему ничего не известно о складах, устроенных на мысах Роберте и Бернакки, но оба они находятся на самых крайних точках суши, и, по словам Тейлора, Кемпбелл, идя берегом, никак не может их миновать» [253] {160} .
252
На самом деле это было не так. — Э. Ч.-Г.
253
Мой дневник.
В этот день Аткинсону показалось, что он видит приближающуюся партию Кемпбелла, а назавтра Кэохэйн и Дмитрий вбежали в дом очень взволнованные — они видели их вдалеке! — и мы, несмотря на метель, выскочили на мыс и на морской лёд и долго пристально вглядывались вдаль.
«Вчера ночью мы уже часа два как улеглись спать, и вдруг в маленькое оконце над нашими головами постучали пять или шесть раз. „Хэлло! — закричал Аткинсон. — Черри, они здесь!“ „Кому кашеварить?“ — воскликнул Кэохэйн. Кто-то зажёг свечку и поставил в дальний угол, чтобы в хижине был свет, все выскочили наружу. Но — никого! Никогда ещё я не был так близок к тому, чтобы поверить в привидения; на самом же деле, наверное, собака, спавшая у окна, задела его хвостом, отряхиваясь. Впрочем, Аткинсон даже слышал шаги!» [254]
254
Там же.
В среду 27 марта Аткинсон отправился на Барьер с одним спутником — Кэохэйном. На протяжении всего их похода погода стояла очень морозная, спали они мало и быстро постигли ту простую истину, что в палатке, где находятся лишь двое, спать слишком холодно. В первые два дня они делали по девять миль ежедневно, 29 марта несмотря на туман продвинулись на 11 миль и, когда просветлело, увидели, что находятся в зоне сжатия близ острова Уайт. 30 марта они достигли мыса южнее Углового лагеря, где
«учитывая погоду, температуру и время года, учитывая безнадёжность поисков партии за пределами определённого участка, склада например, я решил возвращаться. Мы заложили в склад основную часть недельного рациона, чтобы в случае возвращения партия могла связаться с мысом Хат. В этот момент я в глубине души был уверен, что партия погибла; и действительно, 29 марта, находясь в 11 милях к югу от склада Одной тонны, капитан Скотт сделал последнюю запись в своём дневнике» [255] .
255
Аткинсон в Scott's Last Expedition. Vol. II, p. 309.