Чтение онлайн

Знакомясь, Коноплин удивленно смотрел на старика. Он назвался Захаровым. Умные, глубоко посаженные глаза. Почему-то такие знакомые!..

И вдруг вспомнил: клуб, портрет на стене, подпись: «Лучший производственник Захаров М. Т.».

— Матвей Тимофеевич! — воскликнул Коноплин. — Это же вы на стене висите!

Старик хохотнул:

— Вроде пока стою. На земле у лодки.

Коноплин смутился.

— Я не так сказал. В заводском клубе портрет ваш на стене вывешен.

— Это другое дело. Было такое, — согласился Матвей Тимофеевич. — Ну, байки потом будем говорить. Зорю провороним. Пошли в лодку!

Когда начали усаживаться в лодку, Евгений засуетился, помогая Эле. Матвей Тимофеевич покосился на него живыми глазами, пытливо смотревшими из-под густых седых бровей:

— Ты, малый, не суетись, не мельтеши. Внучка у меня сама знает, что делать.

На востоке зарозовела узкая полоска неба. Лодка быстро шла вниз по течению. Коноплина на веслах сменил Ладилов.

Матвей Тимофеевич за всю дорогу нарушил молчание лишь один раз:

— Не трать силы попусту! Далеко весла выносишь. И не опускай их глыбко!

«Въедливый старичок!» — решил про себя Ладилов.

Матвей Тимофеевич не спросил, кто из ребят по-настоящему увлекается рыбалкой. Но угадал безошибочно. С ним осталась Эля. Алексею он указал место ближе к плесу, который образовался у поворота реки.

— Пару донок закинь. Есть? А то у меня возьми. Еще удочек пару — на красноперку или голавля. Это для ухи. А ты, паря, — повернулся он к Евгению, — шагай-ка на плес, вон к той колдобине, где кусты. Видишь? Тебе самый раз. Нахватай плотвицы. А через часок-полтора займемся костром. Уху зачнем варить.

Евгений сидел у кустов, посматривал в сторону старика. «Такому дай командовать — свету не увидишь!» — злился летчик.

Вдруг заметил — запрыгал поплавок, пошел в сторону. Потянул удилище без надежды на успех. Почувствовал, как натянулась леска, и неожиданно для себя вытащил порядочного подлещика.

Пока насаживал наживку, бесшумно подбежала Эля.

— Дедушка ведро прислал, — шепотом сказала она. — Что он, говорит, в подол, что ли, рыбу будет ссыпать.

— А он видел, как я рыбину поймал?

— Видел. Да здесь такое место, что без плотвы уйти невозможно. Смотри, смотри!..

Поплавок был уже под водой. Евгений дернул удилище. Крупная рыбина вынырнула из воды, описала в воздухе плавную дугу и плюхнулась в реку.

— Ушла! Ты мягче тяни, спокойнее. Ни пуха тебе ни пера!

Рыбная ловля становилась занятной. Евгений еле успевал менять наживку.

А потом варили уху. Матвей Тимофеевич готовил ее сам, никому не доверил.

Сначала в воде кипела «мелочь». Так он назвал наловленных Евгением плотвиц, хотя Ладилову его рыба казалась весьма крупной. Затем нарезал двух красавцев голавлей, которых успел поймать неизвестно когда — никто не видел. И у Коноплина оказался один голавль, только поменьше.

В костре весело трещали сучья. Из ведра парило. Ладилов понюхал воздух, закрутил головой:

— Не дело. Еще немного, и из-за такого запаха сырую рыбу начну жевать. Пошли искупаемся?

— Валяйте. Солнышко хорошо греет, — согласился Матвей Тимофеевич. — Только от донок подальше отойдите. Вон, за плес. Там дно золотое. Сам испробовал, как же.

Евгений первым прыгнул с обрыва. В воде гоготал, дурачился. Нырнул, за ногу потянул Элю на дно.

— Волосы намочишь!.. — кричала она, но слышал ее лишь Алексей.

Эля окунулась с головой. Но не обиделась. Смеялась весело и задорно.

Алексей поплавал немного, вылез, пошел к костру.

— Ты чего, Леша, накупался? — удивился Матвей Тимофеевич. Он оглянулся на плес. Оттуда доносились веселые крики. — Рано будто. И уха не готова.

Он помешал прутиком угли под ведром с ухой, помолчал.

— А я в молодости не такой был. Не ушел бы первым. Да ты не унывай! Девок что звезд на небе! Правда, солнышко меж звезд только одно. И светит и греет. И в жизни… Только не огорчайся. Пускай лучше обожжет. Так-то.

Алексей не совсем понимал его слова. Да и особенно не прислушивался. Почувствовал прохладу, отошел в сторону одеваться.

И тут же Матвей Тимофеевич позвал его:

— Леша, иди-ка ко мне! Посидим, поговорим!

Когда Коноплин присел с ним у костра, старик деревянной ложкой попробовал уху, причмокнул:

— Важнецкая получается! — Потом уже посмотрел на Алексея. — Ты, говоришь, прежде в деревне жил?

— Да. До семнадцати. Потом вот авиация.

— Авиация — хорошо. Только холодно вам там, наверху? — показал Матвей Тимофеевич ложкой на небо.

Коноплин усмехнулся:

— Ничуть. На большой высоте и летом температура низкая. Да одежда у нас теплая, холод не возьмет.

— А-а. Я как-то взглянул наверх, увидел две серебристые точечки — самолеты, значит, а за ними такие белые линии. Это что, газ?

— Нет. Инверсия. От работы турбин. Горячий газ от турбин идет, а там, наверху, мороз. Вот и конденсируются пары, — как мог проще объяснял Алексей.

Матвей Тимофеевич покрутил головой:

— Ну, до этого мне уж не дойти. Стар стал. Вам, молодым, дорога, пути новые.

— Вы, Матвей Тимофеевич, больше нас испытали, больше повидали в жизни. Недаром вас приглашают выступать перед людьми.

— Оно-то да. Но вот хочется посмотреть, а что же дальше будет. Как жизнь повернется. По себе знаю — жизнь штука сложная. И теперь так еще сложнее.

— Почему? Наоборот, лучше стало жить, верно?

— Я не про то. Одних фрицев побили, а ныне, что ни возьмешь газету, все новые им подобные появляются. И откуда только берутся! Жаль, постарел. А хотелось бы вместе с вами в одном строю стоять. Да…

Коноплин смотрел на старика, бодрого еще душой и телом, но сознающего, что годы идут и прошлое никогда уже не возвратится, ему и жаль было старости Матвея Тимофеевича, и в то же время необычайная симпатия к этому неунывающему человеку, который сожалел лишь об одном, что не может встать в строй вместе с молодыми, овладела Коноплиным.

— Да… — повторил Матвей Тимофеевич. — Вам дорога, вам жить. Ну да в случае чего и мы, старики, еще пригодимся. На печке сидеть не будем. Эх, помнится, жаркое дело было под Орлом! Это в гражданскую. Тогда я в группе Орджоникидзе бывал. Рядовым. Трудно поначалу, да как даванули, куда там! Беляки не выдержали, тронулись на юг. А тут Касторная, Буденный подоспел. Тогда-то я тоже малость отличился.