Чтение онлайн

Такие дела.

Алина опять огляделась.

– Значит, вы немец?
– для чего-то уточнила она.

– Да, из Мюнхена.

– Значит, из Мюнхена...

Она чувствовала, что говорит не то, что можно было бы сказать в подобной ситуации, но что именно следовало сказать сейчас, она не знала.

Однако странно, подумала Алина, ведь он так и не сказал, что является немцем, на вопрос он ответил как бы уклончиво.

Из Мюнхена...

Мало ли кто живет в Мюнхене!

– А русский?
– вдруг быстро спросила она.
– Откуда вы так хорошо знаете русский? Вы были у нас в плену?

– Ну что вы!
– Он улыбнулся.
– Во время войны я был совсем еще маленьким ребенком.

– Тогда, может быть, вы эмигрант? Второе, третье поколение, а?

– Да нет же!

– Тогда, может быть...
– Алина сжалась.
– Диссидент?

Он перестал улыбаться.

– Это что такое... дис-си-дент?
– произнес он по слогам.

Она удивилась:

– Как... вы не знаете, что такое диссидент? А мне казалось, что у вас, на Западе, только и говорят о диссидентах. Как заводите разговор о Советском Союзе, так сразу: "Диссиденты!.. Диссиденты!.."

– Я такой разговор не завожу...
– Он попробовал улыбнуться, однако лицо его снова стало серьезным, даже озабоченным.
– Да, но что это такое диссидент?

Алина смотрела на него с недоверием.

Может быть, это и есть начало провокации?

Ее как бы исподволь втягивают в дискуссию...

– Диссидент - это инакомыслящий.

– А! Так, да?
– Он даже просиял. Загадка была простой.
– А что такое инакомыслящий - это я хорошо знаю.

– Откуда?
– Алина была настороже.

– Я изучал русский язык в Советском Союзе.

– Вот как?!

– Да. В пятидесятые годы. Я учился в Московском университете. Имени Ломоносова. Там было много иностранцев. Особенно много было китайцев. Они ходили в синей униформе, такой же, как у Мао Цзэдуна... Но были также из капиталистических стран. Не так много, наверно. Тогда в Москве был только один университет. А теперь, я знаю, еще есть имени Патриса Лумумбы, - он говорил отрывисто, быстро, торопясь убедить ее в том, что говорит правду.
– Но тогда был один. А здания - два. На Моховой и на Ленинских горах. Я учился на Моховой. В старом здании. Тогда еще не было нового корпуса филологического факультета на Ленинских горах. Позже я видел его. Стиль модерн.
– Он пожал плечами, как бы прося извинить его.
– Не гармонирует с основным комплексом университета...

– Вот как...
– произнесла она неопределенно.

– Но тогда, в пятидесятые годы, никаких диссидентов - я правильно говорю это слово?
– у вас не было.

– Да, кажется...
– Алина смущенно улыбнулась.
– Тогда я была маленькой девочкой...

– О, понимаю!

Алина сухо покашляла, похлопав себя по горлу пальцами.

Он оживился.

– Так, - он посмотрел на часы, - напиться можно лишь в двух местах... Он отметил про себя, что волнуется.
– Во-первых, в вашем номере в отеле...
– Он посмотрел на верхний этаж, посмотрел так, как если бы это был небоскреб и туда, на последний этаж, предстояло идти по лестнице, и тут уж невольно улыбнулась Алина, проследив за его взглядом движением головы.
– И, во-вторых, в моем номере в этом же отеле...
– Он просветлел и сделал выражение лица если не самого гостеприимного, то одного из самых гостеприимных хозяев, готового принять любого гостя и когда угодно.
– Но ведь ко мне в номер вы тоже не пойдете! К ужасному капиталисту, западному буржуа...

Алина рассмеялась:

– Ну что вы! Я не такая ханжа, как вам показалось. Идем к вам.

– В самом деле?!
– Он ей не поверил.

– Ну вот... А теперь вы удивляетесь... Что же здесь такого странного?

Он молчал. Он как будто вспоминал нечто подобное, что уже было в его жизни. А может, в жизни его жены. Хотя разве жизнь жены и жизнь мужа, если только это и в самом деле муж и жена, не взаимосвязаны?

Алину задело его молчание.

– Кажется, это вы испугались пригласить в свой номер ужасную коммунистку из Советского Союза...

Он встрепенулся:

– Вы коммунистка?

Она внимательно смотрела на него.

– Вы не поняли меня!
– Он почувствовал, что опять волнуется, но это было уже другое волнение.
– Я ведь и сам коммунист...
– Он вдруг понизил голос. Честное слово! Правда!
– произнес он горячо, боясь, что она, чего доброго, примет его за провокатора.
– Член Германской коммунистической партии с тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года...

– Как странно все это...
– сказала она и снова посмотрела по сторонам, будто пытаясь найти подтверждение своим словам.
– Вот уж никогда бы не подумала! Впервые в жизни приехала за границу, вообще впервые познакомилась с иностранцами - и надо же!
– он оказался коммунистом...

– Вы огорчены?
– пошутил он.

– Ну что вы!

– Тогда идем?

– Да.

Они уже не уточняли, куда именно и зачем.

Адам долго молчал, и тогда Евочка повторила свой вопрос:

– Я говорю, а разве сама Ева считает иначе?

– Сама Ева...

В руках Адама появляются странички с набросками новой главы к диссертации, над которой он работал, когда Евочка пришла к нему в кабинет, чтобы совратить его.

– Признаться, и сам я уже не знаю, как считает моя жена... То есть я знаю, конечно, как она считает, но она считает, что я не знаю, как она считает...

– Добавь, пожалуйста, еще два-три глагола, - улыбнулась Евочка.

– Да, конечно. Хотя в своей диссертации я употребил, кажется, все глаголы, но воз и ныне там... Теперь, по правде сказать, я до такой степени устал от бесконечных размышлений на эту тему, что стараюсь вообще не писать про современных Адама и Еву, не столько про Адама, сколько про Еву. Тема как бы даже запретная с некоторых пор, будто райское яблочко... хотя, признаться, тема эта мучает меня, будто свет клипом на ней сошелся.

– Да так оно и есть, - сказала Евочка, она вообще-то была не дура, - свет клипом сошелся на этой теме. Ты думаешь, что главное - это антивоенная тема?

– А тут и думать нечего.

– Правильно. Но тема Адама и Евы является основой. темы войны и мира.

– Внутривидовой борьбы, ты хочешь сказать?

– Нет, войны и мира. Я знаю, что такое внутривидовая борьба...

Адам долго молчал, и Евочка не мешала ему.

Она глядела на него ласково, успокаивающе, а он сосредоточенно молчал.

Потом он задумчиво произнес:

– Иногда и мне кажется, что всякая диссертация, коль скоро она не посвящена предотвращению войны, созданию лучшего общества и так далее, бессмысленна, праздна, безответственна, скучна, не заслуживает того, чтобы ее писали и читали, она вообще неуместна... Это сказал не я, к сожалению, но мог бы сказать и я, как, впрочем, и кто-то другой, мы словно ждали все время, что это скажут за нас, и это было сказано, однако не от нашего имени... Сейчас не время для историй чьего-то Я. И все-таки человеческая жизнь вершится или глумится над каждым отдельным Я, больше нигде...