Чтение онлайн

Впрочем, не будем опять увлекаться мистикой и фантастикой! Небрежность-повтор это автора или специальный приём-метод -- не суть важно, главное, что получился дополнительный глубинный смысл: как мы помним, комната-гроб во многом способствовала развитию в Родионе Раскольникове меланхолии и мыслей о самоубийстве...

Но надо и отметить, что не только странная мрачная комната в Петербурге, где поначалу жил Аркадий, способствовала его вертеровским настроениям. Всё началось намного раньше. Подросток вполне однозначно признаётся в своей исповеди: "...сознание, что у меня, во мне, как бы я ни казался смешон и унижен, лежит то сокровище силы, которое заставит их всех когда-нибудь изменить обо мне мнение, это сознание -- уже с самых почти детских униженных лет моих -- составляло тогда единственный источник жизни моей, мой свет и моё достоинство, моё оружие и моё утешение, иначе я бы, может быть, убил себя ещё ребёнком..." (-8, 413)

И самый, вероятно, опасно-суицидальный момент в его жизни-судьбе наступил, когда на рулетке его обвинили в воровстве и выставили вон. Аркадий в горячке позора бродит по ночным улицам и отдаётся во власть притягательных мыслей: "Зачем домой? (...) В доме живут, я завтра проснусь, чтоб жить, -- а разве это теперь возможно? Жизнь кончена, жить теперь уже совсем нельзя..." А дальше опять начинаются любопытные переклички-ауканья в мире Достоевского. Во-первых, опять -- "Америка". Что делать? Доказать, что ты не вор, теперь невозможно! И вдруг в мозгу Подростка выскакивает: "Уехать в Америку?" Правда, в данном случае Аркадий, может быть, намеревается, как некогда Кириллов из "Бесов", и в самом деле попробовать спрятаться-отлежаться в настоящей заокеанской Америке? Или Америка и здесь всё же играет роль эвфемизма слова "самоубийство", как у Свидригайлова и Крафта?.. Тем более, что буквально перед "Америкой" Аркадию вдруг показалось-примнилось, будто он очутился на Луне, и всё кругом, даже воздух, стало как бы с другой планеты... Ну как тут сразу не вернуться снова к "Бесам" и не вспомнить рассуждения Ставрогина, уже приводившиеся здесь, о злодействе или о позоре на Луне, а тем более перед самоубийством -- дескать, ни злодейство, ни самый подлый и смешной позор ничего тогда не значат...

В итоге Аркадий приходит к решению совершить сначала массу мерзких поступков -- раз уж теперь на нём несмываемое клеймо вора!
– - а потом как-нибудь "всё уничтожить, всех, и виноватых и невиноватых (...), а там уж и убить себя"... Он тут же приступил, было, и к исполнению задуманного адского плана -- попробовал устроить грандиозный пожар на дровяном складе, рядом с которым случайно очутился. А перед этим даже и способ будущей своей самоказни в бреду наметил, припомнив, как "тётушка" Татьяна Павловна пожелала как-то в сердцах по адресу Версилова: "Пошёл бы на Николаевскую дорогу и положил бы голову на рельсы: там бы её ему и оттяпали"... (-8, 460)

Если бы план Аркадия Долгорукого воплотился до конца, он предвосхитил бы тогда прогрессивный финал-самоубийство "Анны Карениной". Впрочем, не исключено, что Лев Толстой в таком случае придумал бы для своей героини другой способ добровольного ухода из жизни. Но Подростку даже поленницу поджечь не удалось, и вообще жизнь его пошла-начала развиваться совсем по другому пути. Не грозила железная дорога и Версилову, хотя и он не чужд был мыслей-мечтаний о самоубийстве.

Сразу надо отметить, что идея Крафта о второстепенности русского народа посещала голову и данного героя, только Андрей Петрович убивать себя из-за этого не собирался. Более того, он старается верить не во второстепенную роль русской нации, а в особенную её роль (капитально эту идею Достоевский разовьёт позже в своей речи о Пушкине) и чрезвычайно гордится принадлежностью к родовому русскому дворянству. Немудрено, что Версилов высказался однажды определённо: "В последнее время началось что-то новое, и Крафты не уживаются, а застреливаются. Но ведь ясно, что Крафты глупы; ну а мы умны..." (-8, 342) Умны-то умны, но о самоубийстве тоже порой задумывались. Но, конечно, не такому человеку, как Версилов, по-бабьи под вагон бросаться или позорно вешаться, хотя... Как раз петля-то ему автором и приготовлялась в набросках-эскизах к роману: ОН (так обозначался поначалу в подготовительных материалах будущий Версилов) должен был повеситься, причём -- в монастыре.(16, 247) Однако ж, Достоевский всё же понял-убедился, что этот герой повеситься ну никак не может, но и без самоубийства -- по страстности и широкости своей натуры ему не обойтись.

И действительно, ближе к финалу романа дочь Версилова, Анна Андреевна, через которую тот передал письмо Катерине Николаевне Ахмаковой с предложением руки и сердца, так объясняет Подростку этот его безумный поступок: "-- Конечно, трудно понять, но это -- вроде игрока, который бросает на стол последний червонец, а в кармане держит уже приготовленный револьвер, -- вот смысл его предложения..." (-8, 637) Надо признать, для автора-игрока, не понаслышке знавшего, что значит "бросать на стол последний червонец", -- сравнение более чем многозначительное!

И в конце концов, Версилов, в припадке умопомешательства совершает-таки покушение на собственную жизнь. Причём, он не только сам хотел уйти из жизни, но попытается убить прежде и Катерину Николаевну, то есть совершить как бы то, что японцы называют "синдзю" -- "двойное самоубийство влюблённых". Правда, Катерина Николаевна находилась в обмороке, так что решал Версилов за неё, но, слава Богу, самоубийственный проект его до конца не осуществился. Он и сам, благодаря Аркадию и Тришатову, остался жить, но в серьёзности его намерений сомневаться не приходится, судя по описанию сцены Подростком: "Помню: мы оба боролись с ним, но он успел вырвать свою руку и выстрелить в себя. Он хотел застрелить её, а потом себя. Но когда мы не дали её, то уткнул револьвер себе прямо в сердце, но я успел оттолкнуть его руку кверху, и пуля попала ему в плечо..." (-8, 679)

Ну и, конечно, нельзя не вспомнить, не упомянуть о взаимоотношениях Версилова с Богом. Одна из ключевых сцен романа -- когда Версилов разбивает об угол печки древний образ. Казалось бы, откровеннее и циничнее заявить своё отрицание веры невозможно -- на такое способен был только "бес" Ставрогин (в одном из вариантов главы "У Тихона" он ломает распятие). Однако ж, в данном случае икона была посвящена не Христу или Богородице -на ней изображены были два неведомых святых (аргумент, понятно, слабый и спорный, но всё же); во-вторых, завещана она была Версилову только что умершим Макаром Ивановичем, который как бы благословлял этим отца Аркадия на законный брак с его матерью, а Версилов как раз сгорал от любви-страсти к Ахмаковой; в-третьих, он, Версилов, уже к началу этой сцены был болен и, по его собственному признанию, раздваивался... Куда весомее характеризует странность его веры эпизод с говеньем на великий пост -- уже после попытки самоубийства, причём особо упоминается-подчёркивается, что не говел он до этого лет тридцать. Увы, и на этот раз благой порыв потерпел крах уже на третий день: "Что-то не понравилось ему в наружности священника, в обстановке; но только он воротился и вдруг сказал с тихою улыбкою: ?Друзья мои, я очень люблю Бога, но -- я к этому не способен?..."(-8, 682) И тут же, поправ пост, принялся за кровавый ростбиф. А чуть ранее, в откровенном и даже исповедальном разговоре с сыном, он, в частности, признался: "...вера моя невелика, я -- деист, философский деист223..." (-8, 599)

И тут уместно будет вспомнить два фрагмента из воспоминаний о Достоевском:

1) "Он был скорее набожен, но в церковь ходил редко и попов (...) не любил..." (А. Е. Врангель);

2) "-- Откуда вы взяли этот ?Приговор? (...)?
– - спросила я его.

– - Это моё, я сам написал (...).

– - Да вы сами-то атеист?

– - Я деист, я философский деист!
– - ответил он..."224 (Л. Х. Симонова-Хохрякова)

Достоевский, как всегда, не побоялся наделить героя, который "весь борьба" (характеристика самого Достоевского Л. Толстым в письме к Страхову225) такими существенными автобиографическими штрихами.

Но чтобы более полно составить мнение о религиозном портрете автора по этому роману, надо обратиться и к образу Макара Ивановича Долгорукого. Ибо, как многие герои Достоевского имеют свойство раздваиваться, так и он сам в данном случае как бы раздвоился в двух этих персонажах, в двух отцах-наставниках заглавного героя романа. В Версилове, в какой-то мере, он показал -- как он верует в Бога, в Долгоруком-старшем -- как хотел бы веровать. По определению самого Достоевского, Макар Иванович как бы олицетворяет в романе "древнюю святую Русь"(16, 128) и многие его мысли-рассуждения появятся затем в "Дневнике писателя" непосредственно от лица автора "Подростка", только, разумеется, в другой стилистике. Ну, к примеру, вроде следующего: "И ещё скажу: благообразия не имеют, даже не хотят сего; все погибли, и только каждый хвалит свою погибель, а обратиться к единой истине не помыслит; а жить без Бога -- одна лишь мука. (...) невозможно и быть человеку, чтобы не преклонится; не снесёт себя такой человек (...). И Бога отвергнет, так идолу поклонится -- деревянному, али златому, аль мысленному..." (-8, 503)

Как мы помним, о том же самом, практически, будет размышлять Достоевский в первой же главе возобновлённого "ДП", посвящённой участившимся самоубийствам. И, конечно же, читатели "Дневника писателя" могли тут же вспомнить прямые высказывания на эту злободневнейшую тему героя недавнего романа Достоевского. В этой сцене Макар Иванович рассказывает и историю как бы по мотивам "Преступления и наказания". Как один человек ограбил кого-то, был судим, но помилован и отпущен, однако ж, на пятый день не вынес "греха на душе" и повесился. Аркадий спрашивает Макара Алексеевича -- как тот относится к греху самоубийства? И получает ответ: "-- Самоубийство есть самый великий грех человеческий (...), но судья тут -- един лишь Господь, ибо Ему лишь известно всё, всякий предел и всякая мера..." (-8, 513)

Через несколько страниц Аркадий записывает-вставляет в свою исповедь дословно -- в кавычках и с соблюдением слога -- один из бесчисленных рассказов Макара Ивановича. И о чём же повесть-быль старца-странника? Да о грехе самоубийства, конечно! Причём, самоубивается в этой поучительной истории восьмилетний мальчик: богатый купец, приказавший его высечь за пустяковую провинность, а затем вздумавший стать его благодетелем и названным отцом, внушал такой страх мальчонке, что тот не выдержал и бросился в реку. И как купец этот потом ни пытался искупить-замолить свой грех -- ничего у него не получилось, но, правда, сам он совершенно переродился душой, богатства роздал и ушёл странствовать. Но особенно интересно в этой истории отношение рассказчика, да и самих действующих лиц, к вопросу об ответственности за грех самоубийства. В итоге получилось, что значительную часть вины (если не всю!) должен нести тот, кто до самоубийства невинную душу довёл, пусть вольно или невольно, а ей, этой младенческой душе мальчика-самоубийцы, даже оставляется шанс попасть на небеса, в райские кущи...