Чтение онлайн

Больше в рамках "Дневника писателя" на страницах "Гражданина" Достоевский о самоубийстве не писал, но ещё раз, уже в чисто журнальной статье "Пожар в селе Измайлове", он упоминает об одном "мужичке", который "забрался зимой у подрядчика ввиду летнего заработка, чтоб прокормить семью, и вот к весне, когда надо было отправляться на работу уже даром, даже и на харчи не имея, -- повесился..." (21, 143)

Как видим, во всех данных случаях жертвы самоубийства, так сказать, из простого народа, и причины у них для лишения себя жизни -- сугубо материальны, жизненны, прозаичны. Всё понятно и легко объяснимо: не выдержала побоев...продана родными и обесчещена...нищета-голод и невозможность содержать семью... Писателю-психологу работы, можно сказать, не оставалось.

Но, судя по записным тетрадям Достоевского того периода, он настойчиво и целеустремлённо набирал материал и вдохновения для того, чтобы поднять эту сложнейшую тему на страницах "Дневника писателя" капитально. На одной из первых же страниц с подготовительными материалами к "ДП" 1873 года помечено-обозначено: "О самоубийцах, больное место. Как умирают. Сам или через палача". И с новой строки: "Тропман, офицер. Шато-д'икем (от пустяков борьбы никакой)". Здесь невольно сразу должны вспомниться соответствующие страницы из "Идиота" и, конечно, -- "Бесов".

Чуть далее Достоевский вписывает в рабочую тетрадь многознаменательную фразу: "Застреливающийся офицер -- средина. Значит, общество само собою атеистическое. Это важный факт". И уже в разделе записной книжки, где Достоевский намечал-фиксировал конкретные темы для "Дневника литератора" (так первоначально планировалось назвать "Дневник писателя"), значится:

"О самоубийцах (скучно жить и отчего)".

"Тип чистого нигилиста (nihil218, Чернышевский), вот мой сад, иди. Возьмёт топор и изрубит. Без угрызения совести. Потом застрелится. Шато-д'икем, виноград".

"Ну что уж за веселье, или шато-д'икем (о нескучной смерти)". (21, 295)

Судя по всему, шато-д'икем (сорт шипучего праздничного вина) и виноград, которыми лакомился перед тем, как застрелиться, закутивший мальчик-самоубийца в "Бесах", стали-явились для Достоевского своеобразным знаком-печатью легкомысленного, бездумного и, даже можно сказать, безнравственного отношения представителей "дряблого поколения" к свой жизни и собственной смерти. И тоже чрезвычайно важно в этом ряду упоминание об "атеистическом" обществе и имени Чернышевского.

Среди записей, касающихся суицидальной темы, в рабочих тетрадях Достоевского той поры (1870--1875 гг.) отметим-выделим ещё несколько. Так, на полях страницы, где писатель намечал-набрасывал идеи новых повестей, он вписывает: "Пустота души нынешнего самоубийцы".(12, 7) Позже появляется запись: "Застрелиться под музыку". А ещё через пару страниц -- уже целый публицистический пассаж под экспрессивным знаком-пометой "нотабене" об атеизме самоубийц из молодого поколения и истинных виновниках этого атеизма: "NB. Вы довели до того, что и идеи своей они больше не любят. Мы стояли на эшафоте с верою... уезжали с надеждою. А ваши питомцы стреляются не только безо всякой надежды, но и идеи никакой не имея, мало того, считая за глупость её иметь. Ему жизнь скучна!

О злодеи, отравившие поколение.

Не вы, Н. Михайловский. Корни глубже!.."

И буквально следом ещё две строки: сначала цитата из Лермонтова -""Какая пустая и глупая шутка""; затем как бы снова сюжетная коллизия -"Самоубийца хочет убить себя, ищет места..." (21, 257)

Итак, не только и не столько либеральные демократы и демократические либералы вроде Михайловского виновны в самоубийственном атеизме молодого поколения: прежде упомянут Чернышевский, теперь вот -- Лермонтов... Тема намечалась капитальнейшая. Ещё в "Двух заметках редактора" ("Гражданин". 1873. № 27. 2 июля.) Достоевский порицал либеральных журналистов: "С фактами участившихся самоубийств или ужасного теперешнего пьянства они решительно не знают, что делать. Написать о них с отвращением и ужасом он не смеет рискнуть: а ну как выйдет нелиберально, и вот он передаёт на всякий случай зубоскаля..." (21, 157)

Сам Достоевский в первом своём "Дневнике писателя" так и не смог, не успел взяться за эту тему вплотную. Но зато в возобновлённом и уже, так сказать, настоящем "ДП", начавшем выходить отдельными самостоятельными книжками с января 1876 года, суицидальная тема действительно стала одной из капитальнейших и сквозных.

Но сначала был ещё "Подросток", тоже своеобразная исповедь горячего сердца, где самоубийству отведено было немало страниц.

Написанных, вот именно, -- и с отвращением, и с ужасом.

2

В этом романе два главных героя-самоубийцы -- Оля и Крафт.

В образе-судьбе бедной домашней учительницы Оли писатель художественными средствами как бы исследовал-показал грань суицидальной темы, заявленной в "Дневнике писателя" 1873 года, -- доведение до самоубийства, самоубийство вынужденное, самоубийство от нищеты, попранного человеческого достоинства, от безысходного отчаяния, сведение счётов с жизнью человека униженного и оскорблённого. И выбор орудия самоказни естествен и обычен для подобных случаев -- позорная петля.

Крафт, конечно же, -- застрелился. Сюжетно-смысловая линия, связанная с этим героем, как бы продолжала в новом романе развитие художественными средствами темы логического, головного, атеистического суицида, начатой в прежних романах -- "Преступление и наказание" (Свидригайлов), "Идиот" (Терентьев), "Бесы" (Кириллов), и которая найдёт наиболее полное философско-публицистическое воплощение на страницах "Дневника писателя" в 1876--1877 годах.

Как ни кощунственно это звучит, но, вероятно, Оля -- одна из самых совершенно-художественных удачных самоубийц Достоевского. Некрасов, редактор "Отечественных записок", ещё не дочитав роман до конца, приходит к автору своего журнала и товарищу юности, дабы выразить "свой восторг" (в письме к жене в Старую Руссу Достоевский подчёркивает-выделяет эти два слова волнистой линией), а сцену самоубийства Оли он вообще находит "верхом совершенства".(292, 13) (Потом, правда, мнение Некрасова о романе в целом под влиянием Салтыкова-Щедрина измениться к худшему, но, думается, сцена самоубийства Оли так и оставила в его памяти неизгладимое впечатление.) Сухарь Страхов в письме к автору "Подростка" эмоционально сообщает, что опубликованные главы имеют в столичной читающей публике несомненный успех и особо отмечает: "Эпизод повесившейся девушки удивительно хорош и вызвал всеобщие похвалы..." Один из самых внимательных читателей Достоевского, а с 1877 года и его знакомый К. Н. Бестужев-Рюмин, историк, академик и общественный деятель, записывает в дневнике: "Читал (...) ?Подростка? (что за гениальная история Оли!)..." 219

Да что читатели и слушатели (Достоевский не раз впоследствии читал отрывок из романа о смерти Оли на публичных чтениях) -- критики, даже самые недоброжелательно настроенные к автору, почти единодушно отмечали историю Оли как несомненную удачу автора. "Почти" потому, что и в те времена в критике подвизались отдельные ?соби, мало чего смыслящие в литературе вообще и в творчестве Достоевского в частности -- вроде некоего С. Т. Герцо-Виноградского. Этот провинциальный Белинско-Михайловский, громя новый роман знаменитого столичного писателя в "Одесском вестнике" (1875. 13 февр. и 13 марта. № 36 и 58), ничтоже сумняшеся заявил, что, дескать, как весь роман не удался автору, так и в эпизоде с Олей ему не удалось объяснить психологию самоубийцы и показать подлинные причины самоубийства... Это, конечно, критико-патологический случай, но, тем не менее, Достоевский, собираясь в отдельном издании предпослать "Подростку" предисловие, хотел включить в него и уничижительный ответ одесскому знатоку литературы: "Говорят, что Оля недостаточно объяснила, для чего она повесилась. Но я для глупцов не пишу". (16, 329)

Чуть позже, в 1876 году, готовя материалы для выпуска "ДП", почти целиком посвящённого теме самоубийства, Достоевский записывает в рабочей тетради: "Кстати рассказ о повесившейся в "Подростке". К извинению его то, что я горжусь этим рассказом..."(23, 163) Зачем же Достоевский вдруг поминает про "извинение"? Это, наверное, единственный случай в практике мировой литературы, чтобы писатель извинялся за то, что написал чересчур талантливо! Анна Григорьевна вспоминала:

"...раз как-то Фёдор Михайлович прочитал мне только что написанную главу романа о том, как девушка повесилась (...). Окончив чтение, муж взглянул на меня и вскрикнул: