Самозванка (дореволюционная орфография)
Шрифт:
декламировалъ онъ изъ Гетевскаго „Фауста“, идя по темнымъ улицамъ Замоскорчья и тщетно разыскивая извозчика, которыхъ въ поздній вечеръ не найдешь въ этой тихой богоспасаемой мстности.
Наконецъ, на углу Большой Ордынки, онъ нашелъ какого-то дремлющаго „Ваньку“, дохалъ до „Большой Московской“, взялъ тамъ лихача и приказалъ везти себя въ Паркъ къ „Яру“ [15] .
Такъ и киплъ весь Николай Васильевичъ, охваченный новымъ, не испытаннымъ еще чувствомъ. Холодный разсудокъ говорилъ ему, что Вра совсмъ чужая, что полюбить двушку при первой же встрч странно, смшно, что довриться такой незнакомой, невдомой двушк странно, но горячее молодое сердце не слушало голоса разсудка и билось, и кипло, и просилось вонъ изъ груди…
[15] Яр – название нескольких знаменитых ресторанов в Москве XIX – начала XX века. «Яр» – пользовался популярностью у представителей богемы, был одним из центров цыганской музыки. В 1836 году «Яр» открывается в Петровском парке, на Петербургском шоссе (ныне Ленинградский проспект) в загородном владении генерала Башилова. Владимир Гиляровский писал об этом: «Были еще рестораны загородные, из них лучшие – „Яр“ и „Стрельна“». В 1895 году «Яр» приобретает Алексей Акимович Судаков. В 1910 году по его поручению архитектором Адольфом Эрихсоном было выстроено новое здание в стиле модерн, с большими гранёными куполами, арочными окнами и монументальными металлическими светильниками по фасаду. В 1952 году здание было еще раз перестроено, теперь уже в стиле сталинского ампира, и в нем открылась гостиница «Советская» с одноимённым рестораном. А с 1980-х гг. в одном из залов ресторана находится театр «Ромэн».
Санкт-Петербургское шоссе с аэросанями в XXIII веке на открытке 1914 года из цикла «Москва в XXIII веке». Вид ресторана «Яр».
Пилъ Салатинъ очень мало, но сегодня ему хотлось съ кмъ-нибудь выпить, хотлось кутнуть, хотлось шалить, рзвиться, выкинуть какой-нибудь „фортель“.
– Да пошелъ же! – кричалъ онъ лихачу, который мчалъ его по безконечно длинной Тверской, ярко освщенной электричествомъ, но пустынной въ этотъ часъ ночи. – Пошелъ живе!…
– Стараюсь ваше сія-сь! – съ улыбкою оглядывался лихачъ. – По городу-то шибче этого не приказано, a вотъ, выдемъ за заставу, такъ утшу вашу милость…
– Ты женатъ?
– Такъ точно, ваше сія-съ…
– Ха, ха, ха… „Ваше сіясь“… Да какое же я „сіясь“?… Я не князь и не графъ. Я купецъ…
– Ужъ у насъ повадка такая, завсегда хорошаго сдока такъ зовемъ.
– А я хорошій разв сдокъ?
– По всму видно-съ… А вы холостые, ваше сія-сь?
– Холостой…
– Что-жъ это вы?… Женатому, конечно, безпокойне, а все же хорошо, ежели супруга собою прекрасна и любитъ, – тепло тогда въ дом-то…
– Тепло?
– Такъ точно-съ!…
– А у тебя жена хороша?
– У меня, ваше сія-сь, баба гладкая и меня любитъ… Вотъ теперь можно и походче… Н-нутко ты, призовый!…
Лихачъ выпустилъ своего „тронутаго“ нсколько ногами рысака и пролетка понеслась по правой сторон шоссе, обгоняя тройки и одиночки.
Въ шикарномъ ресторан было множество народу. Шло еще второе отдленіе концертной программы.
Вс мста въ зал были заняты, и неизвстный тутъ Салатинъ, незнакомый съ распорядителями и метръ-д’отелями, растерялся, всталъ среди зала, не зная куда идти и гд ссть.
– Николай Васильевичъ! – вдругъ окликнулъ его знакомый голосъ.
Онъ оглянулся и увидалъ за однимъ изъ столиковъ хорошо знакомаго ему московскаго фабриканта Шмелева, мужчину уже очень зрлыхъ лтъ, но любящаго „пожить“. Шмелевъ сидлъ одинъ за бутылкою шампанскаго.
Салатинъ подошелъ къ нему.
– Какими судьбами, Николай Васильевичъ?… Вотъ неожиданно-то! – заговорилъ Шмелевъ. – Какъ это вы сюда попали?…
– На лихач, Петръ Ильичъ, – съ улыбкою отвчалъ Салатинъ. – Что-жъ я, бракованный что-ли какой, что мн, и повеселиться нельзя?…
– Да никуда не вытащишь васъ, бывало!… Вы одни?
– Совершенно…
– Очень радъ, садитесь, родной. Эй, Максимъ, стулъ сюда и стаканъ!… Пойло это употребляете, Николай Васильевичъ?
– Во благовременіи…
– Ха, ха, ха… Ну, а лучше ужъ ни время, ни мста не придумаешь… Я сижу тутъ одинъ, – гуляючи зашелъ, – знакомыхъ посматриваю, а вы какъ снгъ на голову!… Пожалуйте-ка…
Шмелевъ налилъ стаканы и чекнулся съ Салатинымъ.
– Максимъ, еще бутылку!…
– Позвольте теперь ужъ мн спросить, Петръ Ильичъ…
– Нтъ, нтъ!… Вы у меня за столомъ мой гость…
– Но я тоже хочу угостить…
– А вотъ прослушаемъ „отдленіе“, да въ кабинетикъ и сядемъ… Цыганъ послушаемъ, или венгерочекъ, или пвичекъ Анны Захаровны… Хе, хе, хе… надо ужъ васъ посвятить во вс тайны сего мста!…
– Очень радъ… Ho мн вдругъ сть захотлось…
– Отлично!… Я дома поужиналъ, – я, вдь, живу тутъ на дач, но какой-нибудь „деликатесъ“ съмъ съ удовольствіемъ и вамъ компанію сдлаю…
Салатинъ сълъ что-то, выпилъ передъ дою рюмку водки, потомъ еще шампанскаго и у него въ голов зашумло, но это не былъ тяжелый мучительный „хмель мало пьющаго человка“. Нтъ, – это былъ тотъ пріятный, веселый „угаръ“, который охватываетъ крпкаго здороваго человка, которому хорошо, весело, который попалъ въ пріятную компанію и который уже „заряженъ“ радостнымъ настроеніемъ.
Шмелевъ наполнилъ стаканы и опять чекнулся съ Салатинымъ.
– He будетъ-ли? – усмхнулся Салатинъ. – Я, вдь, очень мало пью…
– А я тостъ хорошій предложу! – проговорилъ Шмелевъ.
– Напримръ?
– Напримръ, вотъ за эту очаровательную брюнетку, которая сидитъ съ какимъ-то старцемъ и все на васъ смотритъ да любуется вами…
– Нтъ…
Салатинъ усмхнулся и взялъ бокалъ…
– Выпьемъ не за эту брюнетку, а за блондинку одну…
– Ага! – засмялся Шмелевъ. – „Предметъ“, что-ли блондинка-то?
– Предметъ…
– Идетъ!… А имя какъ?
– Вра…
– За здоровье прекрасной Вры!…
Они выпили.
– Пора вамъ, Николай Васильевичъ, подругу себ облюбовать! – продолжалъ Шмелевъ. – Что вы это по блу свту въ одиночеств-то бродите, да небо коптите!… Законнымъ бракомъ что-ли сочетаться надумали?
– Можетъ быть…
– Ну, дай вамъ Богъ… Богата?…
– Какъ вамъ сказать?… И да, и нтъ… Можетъ быть и очень богатою, но, вдь, я не ищу богатой невсты…
– Своего много? Хе, хе, хе…
– Хватитъ… Я ищу „человка“ и… и нашелъ…
– Поздравляю!…
– Но я боюсь, Петръ Ильичъ… Я ее мало знаю… очень мало… Страшно, Петръ Ильичъ!…
– Э, полно вамъ!… Судьба, батюшка, и найдетъ, и укажетъ, и подъ внецъ поставитъ!… А невсту выбирай, милый мой, такъ… „вглядися въ очи ей, – коль очи свтлы, – свтла душа“!…
– Очи свтлыя!…
– Ну, такъ и шабашъ!… За свтлыя очи Вры!…
Они выпили еще.
– He очень она изъ ученыхъ? – спросилъ Шмелевъ.
– He очень… А вы разв врагъ образованія, Петръ Ильичъ?
– Ни чуть, голубчикъ! У самого дв дочки курсъ гимназіи кончаютъ и можетъ дальше пойдутъ, а только… только часто изъ очень то ученыхъ къ дому охладваютъ… А впрочемъ, милый мой, все отъ души зависитъ и коли душа хороша, а сердце доброе, такъ счастье обезпечено… Выпьемъ еще и пойдемъ цыганскій хоръ слушать, – очень хорошо въ такомъ раз фараончиковъ [16] послушать!…
Салатинъ согласился, но пить больше ничего не сталъ, – онъ и безъ вина былъ пьянъ, „безъ веселья веселъ!…“
[16] Фараончиками называли цыган.
А вообще-то это пошло от предания о библейском Моисее, о тех фараоновых воинах, что погибли в море, когда гнались за пророком, и превратились в русалок (не в наших, лесных, а именно в фараоновых, они и обликом от наших отличались). Эти фараончики обладали глухими хриплыми голосами.
Цыган же фараончиками стали звать за их "тёмность" и происхождение (ошибочное, как мы знаем сегодня): европейцы полагали, что цыгане происходят из Египта.