Самозванка (дореволюционная орфография)
Шрифт:
Вышелъ онъ изъ ресторана въ четыре часа и отпустилъ своего лихача домой, такъ какъ Шмелевъ, живущий на дач въ Петровскомъ парк, домой его не отпустилъ и увелъ ночевать къ себ.
Салатинъ заснулъ крпкимъ сномъ и проснулся только въ десятомъ часу.
He дождавшись пробужденія Шмелева, онъ поскакалъ въ Москву, въ домикъ Степаниды Аркадьевны…
XXI.
Салатину казалось, что извозчикъ везетъ его изъ парка удивительно медленно и что дорог не будетъ конца.
– Да пожалуйста хорошенько! – поминутно говорилъ онъ. – Я теб на чай прибавлю, только позжай…
– Хорошо демъ, баринъ! – отвчалъ извозчикъ. – Лошадка у меня исправная и не устамши, – на-почин вашу милость посадилъ…
Наконецъ они пріхали на Полянку.
Вотъ и домикъ Степаниды Аркадьевны.
– Какая-то она днемъ? – думалъ Салатинъ о Вр. – Я, вдь, не видалъ еще ее днемъ въ женскомъ костюм.
Онъ на ходу спрыгнулъ съ извозчика, сунулъ ему деньги и побжалъ къ калитк.
Личико Вры мелькнуло въ окн.
Степанида Аркадьевна вышла встртить дорогого гостя.
– Ну, что, какъ? – спросилъ Салатинъ.
– Съли твою пташку! – смясь отвтила старушка. – Ничего, голубчикъ, ничего… все хорошо!… пожалуй!… Проснулась барышня, чмъ свтъ, и все къ окошку, все къ окошку! Чай теперь кушаетъ, внизъ сошла…
Салатинъ вошелъ въ залъ.
Вра стояла у чайнаго стола и смотрла на дверь; лицо ея такъ и пылало.
Она показалась Салатину еще лучше, чмъ вчера.
Они поздоровались.
– Были… тамъ? – тихо спросила Вра.
– Да…
Степанида Аркадьевна догадалась, что гостямъ ея есть о чемъ поговорить безъ свидтелей, и ушла, захвативъ съ собою самоваръ, который, по ея мннію, надо было подогрть.
– Бабушка обезпокоилась было „несчастіемъ со внукомъ“, но я вполн успокоилъ ее! – продолжалъ Салатинъ.
– А… мама?…
– Мам я разсказалъ все…
Вра слегка измнилась въ лиц и хрустнула пальцами.
– И что-же?
– Ничего…
Салатинъ взялъ двушку за руку.
– Успокойтесь, моя дорогая! – все кончится нашимъ взаимнымъ счастіемъ… Мама ничего не иметъ противъ васъ. Она будетъ рада и тоже счастлива… Милая вы моя, хорошая!…
Онъ вспомнилъ вчерашнія слова фабриканта Шмелева: „вглядися въ очи ей, – коль очи ясны, – ясна душа“.
Ясны и свтлы были очи этой милой двушки, много пострадавшей, видвшей много горя и теперь счастливой, радостной…
Какъ цвтокъ раскрывается на встрчу яркимъ и горячимъ лучамъ вешняго солнца, зовущаго къ жизни, такъ теперь раскрывалась душа этой двушки на встрчу грядущей любви, первой любви.
– Будешь моею? – тихо спросилъ Салатинъ.
– Возьми, если любишь…
– Люблю!…
Онъ привлекъ ее къ себ и поцловалъ.
– А не страшно теб? – спрашивала Вра, не сопротивляясь его ласкамъ. – Ты не знаешь меня, милый… Я чужая теб, я была… самозванкою, я чуть-чуть преступницею не стала…
– Ты свтлая и хорошая! – воскликнулъ Салатинъ.
– Спасибо, что вришь… Всю жизнь отдамъ, чтобы сдлать тебя счастливымъ…
Они отошли и сли въ уголокъ.
– Бабушка проститъ, думаешь? – спросила Вра.
– Надюсь… А если не проститъ, такъ Богъ съ нею!…
– Мн было бы тяжело, – я очень полюбила ее, мн жаль ее… А кром того…
Она не договорила.
– Что? – спросилъ Салатинъ.
– Да, вдь, у меня ничего нтъ, мы нищіе…
– И теб не грхъ это говорить? – съ упрекомъ воскликнулъ Салатинъ. – Я, вдь, не партію длаю… Я, вдь, женюсь не по разсчету и мн ничего не надо… У меня есть достаточно, но если бъ и ничего не было, такъ я не задумался-бы жениться на теб. Бракъ по любви, по влеченію благословляется Богомъ, a мужъ при такомъ брак становится энергичнымъ, предпріимчивымъ, трудолюбивымъ и является благосостояніе… Я даже счастливъ буду, если мн придется сдлать для тебя все на мои средства… Съ какимъ бы восторгомъ я заботился о каждой вещиц, которая нужна теб, съ какою любовью выбиралъ бы все это!…
– Милый, какъ ты меня любишь!…
– Очень, очень люблю, Врочка!…
– За что?… Ты, вдь, совсмъ не знаешь меня…
– To есть хочешь сказать, что я не изучалъ тебя втеченіи нсколькихъ мсяцевъ?… Надо ли это?… Мн думается, что иногда можно изучить человка въ одинъ часъ. Я врю, что судьба, соединяя двухъ людей, открываетъ имъ „умственныя очи“ и они видятъ все, какъ въ увеличительное стекло, и все узнаютъ… Тутъ именно судьба, моя милая Вра!… Сколько видалъ я двушекъ и ни къ одной не влекло меня, – почему?… Мн сватали невстъ, я знакомился съ ними и уходилъ съ закрытымъ для любви сердцемъ. A тебя я полюбилъ, лишь только узналъ, что ты двушка… И люблю, люблю!… Буду всегда любить!…
Степанида Аркадьевна загремла въ сосдней комнат посудою.
– Степанида Аркадьевна, я чаю хочу, я не пилъ его сегодня! – крикнулъ Салатинъ.
– Несу, батюшка, несу, готовъ самоварчикъ-то!…
– И сть я хочу, Степанида Аркадьевна!… Нтъ ли тутъ порядочнаго трактира?… Я послалъ бы зачмъ-нибудь дворника…
– Ишь, привыкли вы къ трактирамъ-то, люди торговые!… Я и безъ трактира все приготовила… Пирожковъ вамъ изжарила, яичекъ сварила, грибковъ въ сметанк нажарила…
На стол закиплъ самоваръ, а вокругъ его появилось множество всякихъ тарелочекъ съ закусками: горячіе пирожки съ морковью и яицами, сковородка жареныхъ грибовъ.
Никогда въ жизни не лъ съ такимъ аппетитомъ Салатинъ.
– Ну, теперь къ бабушк! – сказалъ Салатинъ, позавтракавъ и напившись чаю. – Часа черезъ два я буду у васъ…
Провожая, Вра перекрестила его.
Въ дом Ольги Осиповны было печально и смутно, именно – смутно.
Старушка все безпокоилась о „внук“ и бранила Николая Васильевича на чемъ свтъ стоитъ, какъ за то, что онъ былъ виновникомъ „несчастія“, такъ и за то, что онъ не детъ съ извстіемъ о состояніи Васи…
– Общалъ путаникъ чмъ свтъ пріхать, а до полдня и глазъ не кажетъ! – ворчала старушка. – Искалчилъ мальчика, оглашенный, и знать не хочетъ!… He отдамъ я ему Васю, ну, его къ нечистому!… Вс эти мужчины на одинъ ладъ, вс путаники!…
– Можетъ и Bacя такой будетъ! – замтила Анна Игнатьевна. – Лучше бы ему двочкою родиться, мамаша…
– Да ужъ, пожалуй, что такъ… Строгость нужна, строгость, драть ихъ слдуетъ, пока выше коломенской версты не вырасли!… А мы вотъ не деремъ, – слабы стали… Будь-ка я прежняя, такъ я-бы Васю то на об корки отодрала, чтобъ безъ спросу не узжалъ, да посмирне былъ, а я вотъ жду его не дождусь, и обнимать да цловать стану!… Размякло сердце у людей, не стало крпости да строгости, не стало!…