Чтение онлайн

Двушка подошла къ матери и сла у нея на кровати.

– Страшно, мама, боюсь я!… – тихо проговорила она.

– Сна?

– Нтъ, мама, не сна, а дйствительности… Сонъ что? сонъ приснится, да и пройдетъ, а вотъ дйствительность-то… Очень, мама, страшно и очень тяжело!… Если возможно… то освободи меня, мама, отъ всего этого.

– Ты съ ума сошла!… – почти прикрикнула Анна Игнатьевна и даже привстала. – И думать объ этомъ не смй!… Слышишь?… Все счастіе наше, вся жизнь наша въ этомъ, а ты говоришь: освободить тебя!…

– Да если силъ моихъ не хватаетъ, мама, продолжать эту комедію, этотъ обманъ?…

– Вздоръ!… – сурово перебила мать.

– Нтъ, мама, не вздоръ… He вздоръ обманывать старуху, бабушку, которая…

Голосъ двушки дрогнулъ, словно кто-нибудь ее за горло схватилъ, на глазахъ сверкнули слезы.

– He вздоръ, мама, такъ жестоко обманывать… Бабушка ожила, счастье полное испытываетъ отъ того, что къ ней внучекъ пріхалъ, ласкается къ нему, любитъ его, а это… это не внучекъ, а обманщица, самозванка, которая ворвалась въ ея душу и хочетъ… хочетъ обманывать, ложью украсть у старухи и любовь, и деньги… Это не вздоръ, мама, и у меня… у меня не хватитъ на это силъ…

Анна Игнатьевна сла въ кровати и схватила двушку за руку.

– He дури, Вра! – грозно сказала она, злыми глазами глядя на дочь. – Слышишь?… Ты знаешь меня – я шутить не люблю… Я тебя люблю, очень люблю, но если ты помшаешь мн добиться цли, къ которой я шла многіе годы – пощады теб не будетъ… Глупая ты, сантиментальная двченка, пойми, какое счастье-то къ намъ придетъ!… Богаты будемъ, свободны, свтъ увидимъ, жизнь, насладимся всмъ…

– И купимъ это обманомъ, – горько усмхнулась двушка.

– Невиннымъ обманомъ!… Какъ не понять-то этого? Старух хочется внука, хочется на склон лтъ любить кого-нибудь, ласкать, и вотъ къ ней приходитъ этотъ внукъ, любитъ она его, счастлива, довольна, такъ чего же ей еще?… Ты въ ея глазахъ внучекъ ея, мальчикъ Вася, стало быть, ей хорошо, и жалть ее нечего…

– А если обманъ откроется? Если она узнаетъ, что это не Вася?… Вдь это ужасъ, ужасъ что будетъ, мама… Ей перенести такой обманъ будетъ тяжеле смерти внука…

– Ахъ вздоръ!… Во первыхъ, никогда никто не узнаетъ подлога, это ужъ мое дло, и ты только должна во всемъ слушать меня, а во вторыхъ, еслибъ она и узнала, любовь къ теб, которую ты вызовешь въ ней, не пропадетъ отъ этого… Она будетъ любить тебя, вотъ это лицо твое, глаза эти, волосы, тло это, душу, – такъ не все ли ей равно какъ зовутъ то, что она любитъ? Пусть это будетъ Вася или Вра – это все равно…

– Нтъ, мама, нтъ!… Она полюбитъ внука Васю, а не меня и какъ только этого внука Васи не будетъ – любовь пропадетъ.

– Ну, будетъ объ этомъ! – Повелительно остановила мать. – Дло ршенное, и ты должна длать то, что я приказала теб… Ложись спать, я тоже хочу заснуть… Ступай и помни, что мы должны поступать такъ, или мы погибли!… Помни и то, что я никогда не прощу неповиновенія, а тмъ боле – неблагодарности…

Анна Игнатьевна слегка оттолкнула дочь, повернулась къ стн, закрылась одяломъ и показала видъ, что засыпаетъ, а двушка медленно дошла до своей кровати, присла, сложила руки на колняхъ, свсила голову и въ такой поз просидла до самаго утра.

Ожила пустынная замоскворцкая улица, ожилъ затмъ и домъ…

Черезъ полчаса Вра сидла уже съ бабушкою за самоваромъ и разсказывала ей о своемъ жить-быть, о томъ, какъ она, то-есть не она, а мальчикъ Вася, – училась, какъ хотла видть бабушку, какъ любила ее, не зная еще.

Вчерашнее наставленіе матери, должно быть, не пропало даромъ – двушка говорила хорошо и превосходно играла свою роль, а въ ловкомъ, тоненькомъ, кудрявомъ мальчик, къ которому такъ шелъ костюмъ и такъ ловко сидлъ на немъ, никто бы не заподозрилъ двушки…

Такъ пошли дни за днями.

Ольга Осиповна привязывалась ко внучку все боле и боле, любила его съ той силою, которая можетъ явиться лишь у женщины, не любившей еще никого, не испытавшей еще чувства привязанности. Отъ матери-природы, вроятно, каждому человку отпущена извстная доля любви, и доля эта расходуется въ теченіи всей жизни человка съ большей или меньшей равномрностью; если же остается въ экономіи до конца дней, то отдается всецло тому послднему, котырый долженъ получить ее.

Въ жизни Ольги Осиповны этотъ „послдній“ – былъ внукъ Вася, и ему отдала она весь запасъ не израсходованной любви.

Любовь эта наполняла теперь жизнь старухи; но человка, которому любовь отдавалась, она не только не радовала, а, напротивъ, приносила одно лишь горе. Это было похоже на то, еслибъ честному человку, принимая его за другого, кто нибудь отдавалъ долгъ, принадлежащій этому другому. Человкъ по странно или страшно сложившимся обстоятельствамъ беретъ этотъ долгъ, но не радуется, а страдаетъ, чувствуя себя воромъ, обманщикомъ, негодяемъ.

Такое именно чувство испытывала Вра, фигурирующая въ роли любимаго внука, по стольку Вр было тяжело это и больно. А Ольга Осиповна, какъ нарочно, съ каждымъ днемъ увеличивала и увеличивала свои заботы о внук. Такъ, напримръ, до сихъ поръ, ведя самый уединенный образъ жизни, старуха вызжала лишь въ церковь, а къ себ принимала только священниковъ, да изрдка племянницу Заварихи „модную двицу” Настеньку. Теперь же она пожелала возобновить давно забытыя знакомства и для этой цли, сюрпризомъ для дочки и внука, завела новый экипажъ, лошадей, и наняла кучера. Роль послдняго до сихъ поръ замнялъ древній старикъ Акимычъ, который возилъ воду, свозилъ зимою со двора снгъ и имлъ для этой цли, равно какъ и для парадныхъ выздовъ, одного сиваго коня, стараго, неповоротливаго и не державшаго тло. Теперь въ конюшн ржали и били передомъ два рьяные коня, a пo двору расхаживалъ щеголь кучеръ съ папироскою въ зубахъ и съ явнымъ желаніемъ влюбить въ себя всхъ сосднихъ горничныхъ и кухарокъ. Читатель можетъ себ представить, какъ была рада этому сюрпризу Анна Игнатьевна! Она поблагодарила мать, но объявила что „Вася“ пока не можетъ пользоваться любезностью бабушки, и вызжать не будетъ: онъ боленъ, у него какая-то странная болзнь, и докторъ не веллъ ему бывать въ обществ, предписавъ полнйшее уединеніе.

Эта спасительная ложь привела къ новымъ осложненіямъ.

– Боленъ? – тревожно спросила старуха, привлекая къ себ Вру и лаская ее. – Боленъ мальчикъ? Такъ доктора надо, Аннушка, ему. Здсь, не Ярославль вашъ, а Москва, столица! здсь есть знаменитые доктора, есть такіе, что по сто рублей за разъ берутъ, да ужъ за то и вылчатъ!… Непремнно надо Васеньку къ такимъ докторамъ повезти…

И Анн Игнатьевн стоило большого труда отстоять Вру отъ доктора, для чего пришлось придумывать множество различныхъ причинъ.

Трудно было уговорить старуху и отъ желанія повезти внука по знакомымъ. Тутъ опять пришлось лгать, сочинять, изворачиваться, но Анна Игнатьевна и въ этомъ дл одержала побду; Вру старуха оставила въ поко и только отъ племянницы „Заварихи”, Настеньки, не возможно было отдлаться.

„Модная двица“ вошла и сдлалась своимъ человкомъ въ дом.

Это была двица интересная.

Оставшись сиротою посл родителей, мелкихъ торговцевъ, Настенька, когда ей было лтъ пять, перешла къ тетушк своей „Заварих”, и та сосредоточила на ней всю любовь свою, всю увядающую нжность старой двы, въ силу той же необходимости расходовать куда-нибудь свою любовь, о чемъ я говорилъ выше. Любовь – мощная сила: она живитъ, какъ любящаго, такъ и любимаго человка; но любовь „Заварихи“, была особенная любовь, любовь, основанная на тщеславіи. Старух хотлось создать изъ племянницы „барышню“, даже – „аристократку“. Подъ словомъ же этимъ въ Замоскворчь подразумвается двица или дама, нарядно одтая, умющая бренчать на рояли, знающая два-три слова по французски и непремнно – „манерная“. Всего этого и стала добиваться „Завариха“. Она отдала Настеньку въ частный пансіонъ, гд изъ каждой двочки черезъ два-три года фабриковали нравственнаго, а порою физическаго уродца, ломающагося, говорящаго въ носъ, томно закатывающаго глазки и смотрящаго на міръ Божій шиворотъ на выворотъ. При этомъ, дома Настенька съ утра и до вечера слушала сплетни, вводилась въ курсъ интимной жизни чуть ли не всего московскаго купечества и пріучалась жить подачками отъ „благодтелей“, ничего не длая, но непремнно желая и конфекты кушать, и турнюры носить, и бархатную ротонду имть, и здить по театрамъ. Въ свободное отъ сплетенъ время Настенька читала романы Понсонъ-дю-Терайля и фельетонные романы изъ жизни французскихъ маркизовъ, испанскихъ грандовъ и итальянскихъ бандитовъ.

Такова была Настенька.

Она пришла въ домъ Ольги Осиповны вскор посл прізда Анны Игнатьевны и Вры, шикарно одтая, раздушенная и съ видимымъ желаніемъ не только произвести впечатлніе на провинціаловъ, но и „убить“ ихъ своимъ столичнымъ шикомъ. О Вас она слышала отъ тетки, что это „мальчишка не образованный” и гордый, ибо все молчитъ и дуется. Его-то, этого „мальчишку“, и хотла особенно поразить „модная двица“.

Но „модная двица“, какъ и вс такія „понсондютерайловскія“ двицы, была очень влюбчива, а потому красота „мальчишки“ произвела на нее впечатлніе. Манерничая и дуясь, „какъ мышь на крупу“, Настенька очень скоро начала таять и, оставаясь съ Врой наедин, начала льнуть къ ней и нжничать. Вру забавляло это и немного смущало, но затмъ она сошлась съ Настенькою, не открывая своего пола, и полюбила ее, привязалась къ ней, какъ единственному существу, съ которымъ можно было поговорить по душ, поболтать, пошалить. Вра охотно и очень скоро бы сказала Настеньк, что я-де не мальчикъ-Вася, a двушка-Вра, подруга твоя, и будемъ мы подругами, но боялась матери и оставалась „мальчикомъ“. Какъ мальчика, хорошенькаго, граціознаго, милаго мальчика, и любила ее Настенька.