Чтение онлайн

Не играй. Насильно засадить за карты никого не могут. Более того, человек, который не играет вообще, пользуется, как правило, уважением. Но если проигрался – жизнь положи, а долг отдай. Причем обязательно в срок.

Не забывай, что у каждого незыблемого понятия есть своя вторая сторона. Например, с петухами за руку здороваться нельзя, да и вообще из их рук не следует ничего брать, так как сам можешь с легкостью оказаться в этой стае. Но вот грев или малява, переданная петухом на киче, фаршманутой не считается. А дальше – больше. На крытках, к примеру, баланду раздают исключительно петухи, но, однако, еще ни один авторитет, а они составляют там большинство, не умер от голода. В безвыходных ситуациях такие вещи косяками не считаются. Вот тебе и понятия, сынок. Нужно не просто знать все воровские законы наизусть, а тонко чувствовать грань между «можно» и «нельзя». В жизни тоже порою случаются подобные ситуации. Поэтому, прежде чем что-то делать, сто раз подумай, взвесь…

Я тряхнул головой, как будто бы освобождаясь от воспоминаний, и посмотрел в окно. Огромный ярко-красный шар солнца завис над тайгой, едва касаясь сосен, и, похоже, остановился, будто раздумывая: опускаться ли ему за горизонт или еще немного повременить по эту сторону планеты. Смеркалось, от лагерных строений протянулись длинные тени, воздух наполнился предзакатным розовым свечением. Заключенные вернулись с работы в жилую зону и готовились к поверке. Убрав тетрадь в тумбочку, я стал одеваться. Впереди ждала вечерняя поверка, которую не мог пропустить ни один заключенный, даже вор в законе.

Меня привезли сюда после суда, когда я получил свой последний срок. То, что он был последний, – я знал. Месяц назад у меня обнаружили одну из самых страшных болезней – саркому легких. Я знал, что мои дни сочтены. А ведь так надеялся, что воспитаю своего сына да и вообще закончу свою жизнь не в неволе, а в кругу своих близких…

Все заключенные стояли в рядах по пять человек; два прапорщика внимательно считали сидельцев, проходя между рядами и отмечая численность каждого отряда на деревянной доске. Я стоял в конце строя, лениво перебирая в руках четки. Стоило только прапорщикам перейти к другому отряду, как возле меня вырос Матрос.

– Разговор есть, Самсон.

Я поднял глаза и посмотрел на своего давнего знакомого, с которым повстречался еще на следствии и с которым попал на одну зону. Матрос был хорошим человеком с сильной волей. Он имел определенный авторитет среди братвы, но частенько обращался ко мне за советом.

– Так что, Самсон? Будет время пообщаться?

– После поверки у меня будут терки с братвой из восьмого отряда, а вот ближе к отбою приходи, – ответил я.

– Добро, – Матрос кивнул головой и отправился к своему строю.

Все свои внутризоновские сходки и терки я предпочитал проводить в кабинете начальника отряда, когда тот, закончив свой рабочий день, отправлялся домой. Бугор, у которого были ключи от кабинета, по первому требованию предоставлял мне свое помещение. Это было выгодно по многим причинам. Во-первых, не было посторонних ушей, и каждый мог высказываться открыто, не боясь последствий. Во-вторых, если бы во время «сходки» нагрянул ментовской шмон, то никто не догадался бы искать нас в кабинете начальника отряда.

Когда я вошел в кабинет, там уже ждали четверо представителей братвы. Каждый из них смотрел на меня глазами, в которых угадывались уважение, преданность и готовность исполнить любую мою волю, какой бы она ни была. Несомненно, они пришли сюда, чтобы спросить у меня совета как у смотрящего за зоной. Так было всегда, начиная с того момента, когда воровской общиной было принято решение ставить в каждой зоне смотрящего. Именно за ним оставалось последнее слово в решении любого вопроса.

– Здорово, братва! – кивнул я сидельцам.

В ответ послышались приветственные возгласы, и ко мне потянулись руки, испещренные разными наколками. Все происходило без лишней суеты. Здесь находились люди, которые знали, как себя вести в подобных ситуациях. Каждый из них выбрал свой путь и старался любым своим движением и жестом показывать окружающим свою принадлежность к верхушке блатного мира.

– Что за проблемы привели вас? – спросил я, обведя сидящих взглядом.

Слово взял смотрящий за общаком восьмого отряда по прозвищу Дикий. Его погоняло как нельзя лучше соответствовало внешности и чертам характера этого человека. Рост – выше среднего. Крепкое телосложение и жесткий уверенный взгляд заставляли большинство собеседников относиться к нему с уважением. Свое погоняло он получил, когда прибыл из Пермской колонии строгого режима, больше известной как «Белый лебедь». В свое время там проводилась всероссийская воровская ломка, которую устроили высшие чины из МВД, будучи уверены, что таким способом смогут лишить воровской мир верхушки. Туда отправляли не только воров в законе, но и тех, кто не желал подчиняться режиму и следовал воровским традициям. «Белый лебедь» был похлеще немецкого концлагеря времен Великой Отечественной войны. Там людей просто-напросто ломали – как физически, так и морально. Многие, вернувшись оттуда, так больше и не смогли стать прежними нормальными, уравновешенными людьми. Но Дикий смог. Правда, для этого ему пришлось очень долго ломать самого себя. Вначале он очень походил на неандертальца. Бросался на всех по малейшему поводу, независимо от того, кто это был – сиделец или мент. Всему виной были расшатанные нервы. Тогда-то и прозвали его Диким. Но постепенно размеренная жизнь зоны и внутренние усилия Дикого привели к положительным результатам. А впоследствии братва поставила его смотрящим за отрядным общаком.

– Тут такое дело, Самсон, – начал Дикий, – за последнее время менты два раза накрывали наш общак, унося все подчистую.

– Прятать надо лучше, – посоветовал я. – Не стоит считать, что менты за просто так едят свой хлеб и получают зарплату. С них требуют результаты работы, и они из кожи вылезут, чтобы предоставить их своему начальству. Так было всегда. А тут уже кто кого. Либо они нас, либо мы их, – закончил я, подумав про себя, что дело, скорее всего, в другом. Не мог Дикий прийти ко мне с таким вопросом, а проще сказать – порожняком.

– Нам все это известно, Самсон. Тут другое.

Дикий на секунду замолчал. По выражению его лица я понял, что последующие слова дадутся ему с трудом, и поэтому решил помочь:

– Хочешь сказать, что среди братвы завелся стукач?

– Такое серьезное обвинение я открыто не могу предъявить, так как, если это окажется туфтой, мне придется отвечать за него по понятиям, – ушел от прямого ответа Дикий.

– Тогда зачем ты пришел ко мне, если не уверен в своих предположениях? – начал злиться я на нерешительность Дикого.

– Спросить совета. Мы не можем ставить под сомнение кого-то из братвы, но и терять общак каждый раз, когда он наполняется, мы тоже не хотим. На нас уже мужики начинают коситься – думают, что мы его на свои нужды пускаем.

Я внимательно слушал Дикого, понимая, что для него вся эта ситуация явилась сложной математической задачей, у которой существовало несколько решений, но лишь одно из них было правильным. На своем веку мне приходилось решать и не такие вопросы, и я прекрасно знал, как он должен поступить, но огласить прямо сейчас свое решение не спешил. Надо было учить молодежь самим пытаться находить выход из сложных ситуаций, а не бежать сразу к смотрящему за помощью.

Пауза затянулась, но никто не осмеливался ее прервать. Все смотрели на меня, ожидая, какое решение я приму, или хотя бы дам направление, в котором стоит следовать. Смотря на сосредоточенные на мне взгляды братвы, я неожиданно для самого себя вспомнил, какое впечатление на меня произвел гипнотический сеанс, который я однажды посетил в далекой юности. Тогда тоже несколько сотен глаз смотрели на одного человека, который поистине совершал чудеса. Столько лет прошло, но как будто бы все это произошло только вчера. Гипнотизер вызвал на сцену нескольких человек, в том числе и меня. Обвел всех пристальным взглядом. От его глаз веяло холодом и властностью. Такому взгляду нельзя было не подчиниться. Он запросто внушал, что питьевая вода – это шампанское, а вино – томатный сок. Под действием гипноза мужчины скакали по сцене, вальсировали и совершали самые нелепые поступки. Потом гипнотизер, усадив всех на стул, стал расспрашивать каждого о прежней жизни. Но самое удивительное заключалось в том, что после сеанса никто из нас не мог вспомнить ничего из своих откровений. Я сам удивлялся, когда мне приятели рассказывали о тех проделках, которые я совершал на сцене под действием внушения.