Чтение онлайн

Климов чувствовал себя человеком, выставленным на посмешище: как он раньше не допетрил! Ведь блатные обожают тайную символику… хотя… Владимир Шевкопляс к суду не привлекался, в зоне не был.

— А как у бармена наколка появилась?

— Валька попросила.

— И вы сделали?

— Куда деваться! Башли позарез были нужны. Для поддержания штанов. Но только ша! — он снова поднял палец вверх, но уже с видом заговорщика. — У Валькиного е… хандэбабай… на круг двадцать семь точек, а в кресте одиннадцать. Я память юных лет не предаю.

— Но друга предали. Как его звали?

— Как? — Червонец скис. — Стопарь… Хороший был друзяк, да сел, мудило, на иглу… Вот крыша и поехала.

— А ну-ка, расскажите поподробнее, — Гульнов включил магнитофон и стал настраивать его на запись.

Червонец замялся, но после того, как закурил и выдохнул табачный дым, прикрыл глаза рукой. Климов давно заметил за ним эту привычку: прежде чем ответить, он прикрывал глаза.

— А че тут попусту базлать? — начал Червонец. — Накумарился, зараза, и попер на Вальку с топором. Они тогда в Ташкенте жили, на окраине. Была у них халупа с палисадом, так себе, но им хватало. Главное, никто им не указ, сами себе хозяева. А к ним, как раз, маханша прилупила погостить…

— Гарпенко? Ваша тетка?

— Она, родная.

— И вы там были?

— Принесла нелегкая.

Червонец пустил дым из носа, пепел сбил под стул. Это Климову не понравилось, но он молчал. Ковал железо.

— Продолжайте.

— Ну… попер на Вальку, а маханша… то есть… этим топором его и тюкнула. Смокрушничала, па-ла…

— В порядке, так сказать, защиты? — спросил Климов и подумал, что Игорь Легостаев не убил бы, таким он представлял его себе. Тем более, таким ужасным способом.

— Когда произошло убийство?

— Точно не скажу, не помню… В августе восьмидесятого, давно… Валюха осенью уже работала в Сибири, в леспромхозе… Мать ее по-срочному халупу продала и амба. Шито- крыто.

Климов вспомнил мощную стать Нюськи-лотошницы, ее тяжелый исподлобный взгляд и подпер щеку рукой.

— Шевкопляс уехала одна?

Ему предстояло еще во многом разобраться, и разобраться без спешки. Иначе он рискует запутаться в своих сетях. Ему с детства нравилось распутывать на удочке леску, когда они бегали рыбачить. Не исключено, что его пристрастие к медленному и одновременно спорому занятию помогало и теперь.

Червонец глубже затянулся сигаретой, глотнул дыма.

— С мужем, с этим… барменом который… Он у нее, — Червонец покрутил у виска пальцем, — малость того… Все хнычет, как поддаст, что он говно и его надо расстрелять.

— Это еще почему? — насторожился Климов.

— А пойми его! — Червонец сплюнул на пол. — Считает, что на нем кровь человека. Базарит, что кого-то грохнул. Мочканул.

— Может, так оно и есть?

— Да фига два! Он шизанутый? Это Валька, па-ла, сделала его таким.

— При помощи лекарств?

— Гипнотизирует. В дурдоме научилась.

— Так, — с вопросительной интонацией протянул Климов, давая ему возможность высказаться обстоятельнее. В этом замечании Червонца мерещилась разгадка всего дела.

— Бандура пашет?

Червонец мотнул головой в сторону магнитофона и, услышав от Гульнова «да», потер висок.

— Тогда лады. А то Валюха, лярва, мясо на меня повесит. Сука еще та.

Он докурил и притушил бычок о ножку стула.

— Подставит и не охнешь. А я не убивал.

— Вполне возможно, — согласился с ним Климов, по опыту зная, как нелегко изобличить убийцу, непосредственного исполнителя.

— Когда вы у них были? — повторил он свой вопрос, и Червонец признался, что уехал из Ташкента в августе, семнадцатого числа. После убийства.

— А зачем вы приезжали?

— Должок за ним имелся, бля, за Стопарем. Он, сучий потрох, три косых зажал… в отключке был все время, обкайфованный… Я покрутился, покрутился, вижу, толку нет, вот и отчалил…

— После убийства?

— После.

— А куда труп дели?

Климов понял, что задавая скользкие вопросы, можно самому потерять почву под ногами, но все мысли, все ощущения сейчас сжимались в одно-единственное желание добиться достоверности признаний.

— Я этого не знаю.

— Ой ли? — не поверил Климов.

— Да! — почти на крике заявил ему Червонец. — Она мочила, а я смылся: ноги в руки — и адью! А что они с ним сделали, не знаю!

Он уже всерьез боялся обвинения в убийстве.

Климов сделал знак Андрею, и тот выключил магнитофон.

— Поезжай за Легостаевой, скажи, что ее сын нашелся. И самого его давай сюда.

Андрей кивнул, стал одеваться. Климов потянулся к телефону.

— Товарищ полковник…

— Ты еще здесь? — удивился Шрамко и начал выговаривать: — Жену бы пожалел, она волнуется, куда мы тебя дели? Дуй домой! Приказываю. Слышишь?

— Не могу! — возразил Климов. — Такое закрутилось! Передайте, скоро буду. Может, через час.

— Ты что, совсем от рук отбился?

В голосе Шрамко послышалась досада.

— Слышишь?

— Да у меня тут труп.

— Как это… труп? — Шрамко глухо закашлял, видно, от волнения. — Юрий Васильевич, — голос его снова стал официальным. Он явно подбирал слова и интонацию. — Что там такое?

Климов спешно объяснил.

Через несколько минут ребята из оперативной группы отправились к Нюське-лотошнице, а допрос по горячим следам пошел на второй круг. В кабинет Климова снова ввели Шевкопляс, и она не стала отрицать того, что рассказал Червонец.

Не прошло и получаса, как привезли Нюську-лотошницу. Ввели под белы ручки.

Увидев дочь в окружении следователей, она исподлобно и тупо уставилась в угол, где сидела Шевкопляс.

— А ты чего тут?

— Ничего, — ответила дочь, и рот ее болезненно перекривился. — Привет, мамуля.

Та злобно воззрилась на Климова:

— За что ты ее взял? У, волк позорный! Мусор стриженый…

Шевкопляс убито попросила сигарету, и та заметно заплясала в ее пальцах.

— Не ори! Лучше припомни, как ты зятя зарубила…

Глаза Гарпенко на какое-то время померкли, приняли