Чтение онлайн

Сколько потом шла в полном молчании, вслушиваясь в эту щебечущую тишину раннего утра, она не знала. Вдруг ей показалось, что включили какую-то трансляцию. Она огляделась, но никаких колонок на фонарных столбах не обнаружила. «Как странно! Неужели в такую рань кто-то уже на работе?» – подумала она. Звук был необычайно приятный, без всяких слов, мягкий, ненавязчивый, тихий и какой-то неопределенный, но чем внимательнее она в него вслушивалась, тем он становился яснее и различимее. Он словно вбирал в себя все звуки утра: эти голоса птиц, шелест кроссовок об асфальт, шуршание юной листвы – как будто сами по себе эти звуки были всего лишь прелюдией к чему-то несоизмеримо более важному и прекрасному. Она остановилась и замерла, боясь неловким движением разрушить эту невесть откуда взявшуюся хрустальную гармонию бытия. Ей ли, двадцать лет играющей в оркестре, не знать, как мимолетны и неустойчивы эти мгновения, когда тебя окутывает музыка и ты уже не понимаешь, где ты – то ли на земле, то ли уже над землею. Но этот звук, который она слышала сейчас, был чем-то совершенно другим. Это был Звук с большой буквы, какой-то Первозвук, Пра-звук – по сравнению с которым даже самые любимые ее симфонии становились слабым, если не жалким, ущербным отражением этого Его Величества Звука. Как будто в темную и холодную пещеру дерзко проник живительный солнечный луч и побежал, и заполнил игрой своих отблесков безжизненную темницу, преображая каждый камень, разукрашивая каждую каплю, уныло свисавшую с тяжелого свода.

В этом Звуке звуков как таковых уже не было: перед ней лежал бездонный и безграничный океан нетварной гармонии и красоты.

Она стояла и молчала. Уголки рта медленно поднимались все выше и выше. Она все поняла. Не нужны эти изматывающие душу вопросы. Просто жить дальше. Никогда не забывая, что Он – Кого она сейчас немного услышала – все время рядом!

Он проснулся неожиданно резко, хотя никто не будил. Словно что-то стрельнуло где-то в самой глубине души и накрыло непонятно откуда взявшейся тревогой. Прислушался: все спокойно. Дети мирно посапывают в своих кроватях, с улицы слышен едва различимый шум изредка проезжающих машин.

Выйдя в коридор, он понял: правда, что-то не так. Из спальни супруги, на днях завершившей курс химиотерапии, раздавались какие-то странные, необычные звуки. Войдя в комнату, он сразу все понял: вот оно, наступило…

Она беспомощно лежала на спине, часто поверхностно дышала, лишь изредка откуда-то из глубины выходил то ли стон, то ли неразличимый голос.

«Тебе совсем плохо?» – «Встать!» – она еле смогла произнести. Подняться не удалось: обессиленное тело само себя уже не держало, а буквально таяло в руках. «А ты ведь умираешь – пойду позову батюшку причастить»…

Приехавший врач «скорой» лишь развел руками: пульс – ноль, давление – ноль. Попытка стимулировать сердечную деятельность уколом в вену лишь добавила головной боли, но картины не изменила. Отвозить куда бы то ни было бессмысленно: стоит поднять с кровати, и она умрет. На вопрос, сколько еще есть времени, доктор сказал: пара часов, не больше.

Что такое пара часов? Пшик, да и только! Что такое пара часов – да это целая вечность, когда умирает твой самый близкий человек…

Подошел батюшка, только что закончивший служить литургию, причастил. Понемногу стали подтягиваться друзья, коллеги, родные – попрощаться. Пособоровали. Стали читать Псалтирь. В доме воцарилась какая-то совершенно необычная атмосфера: почти физически ощутимая близость иного мира – словно кто-то там, сверху, острой бритвой срезал и крышу, и потолок – и даже боязно поднять глаза вверх – хотя умом понимаешь, что все на месте. В какой-то момент пришедшие поняли – надо оставить супругов одних.

«Прости меня за все!» – сквозь слезы произнес он, держа в своей руке ее обессиленную руку. «И ты!» – одними губами произнесла умирающая. В комнате повисла напряженная тишина, словно весь мир замер в ожидании еще каких-то очень важных слов. «Спасибо тебе за все!» – и через несколько секунд – губы еле слышно сказали: «И тебе спасибо!»

Начали читать канон на разлучение души. При всей трагичности ситуации на лицах – глубинная сосредоточенность, но ни боли, ни ощущения драмы – одна большая тишина и чувство всего лишь сопричастности какой-то огромной тайне, происходящей здесь и сейчас, у всех на глазах. Здесь явно действует Сам Бог – мы лишь рядышком можем что-то делать свое, правильное, нужное – но несоизмеримое с тем, что сейчас делает Он. В середине канона дыхание стало все тише и тише, словно кто-то постепенно убавлял свет, – и вот прекратилось совсем. В полной тишине, окутавшей всех своей густотой и тайной, закрыли глаза усопшей – и на ее лице просияла легкая улыбка. Все, последняя страница жизни дочитана.

Всякий раз, когда в храме на просительной ектенье он слышит прошение о даровании кончины мирной, безболезненной, непостыдной – он уже знает, как это может быть. Но только с тем, кто сумел свою жизнь без остатка отдать другим.

Однажды по дороге с вершины Афонской горы мы решили заглянуть к одному из афонских монахов – отцу Иоанну, которого в простоте греки прозвали Папаянисом. Извилистая крутая дорога с бетонными ступенями, рассчитанными на шаг осла, приводит нас к двери небольшой кельи. Стучим. Ничего. Читаем молитву. Ничего. Ждем. Наш переводчик уже начинает нервничать – как же так, нас же обещали принять! Все равно – ничего. Все глубоко задумываются: а может, и не надо? Может, и нет у нас каких-то серьезных вопросов, чтобы старца беспокоить? Переводчик рассказывает нам историю, которой сам был свидетелем. Одна группа как-то – так же, как и мы, – пришла к Папаянису. Наш переводчик был внутри – и, услышав стук, собрался уже было открыть дверь. «Сиди!» – строго сказал Папаянис. «Геронда, но там же люди пришли?» – «Сиди, кому говорю!» Стук усиливается. «Геронда, ну пожалей людей, может, у них там жизненно важные проблемы и они ждут твоего благословения?» – «Не смей дверь открывать, еще раз повторяю!» На пару минут стук прекратился – но затем снова возобновился, только теперь совсем нерешительный, робкий. «Геронда, ну прошу тебя, ради меня – открой дверь, мы же не знаем, что им надо?»

Папаянис встает и молча идет к двери. Переводчик – за ним. Наконец-то дверь распахивается – старчик встает в проеме и обращается к переводчику: «Посмотри на них – ты что, не видишь? Они же мертвые». Разворачивается и закрывает дверь.

После такого рассказа мы уже сами стоим ни живы ни мертвы. Но тут – о чудо! – дверь, к которой мы уже готовы прикладываться, как к святыне, распахивается – и молодой послушник приглашает нас пройти внутрь.

Глубокий выдох – может, и правда мы еще не безнадежны? – и мы проходим в архондарик – гостиную для паломников. Опираясь на простую деревянную клюку, к нам выходит сгорбленный и сухонький старец. Его слов приветствия разобрать невозможно – почти полное отсутствие зубов дает о себе знать. Однако наш переводчик моментально схватывает смысл – и начинается беседа. Поговорив о разном, старец приглашает нас пройти в мастерскую, где монахи изготавливают кожаные ремни на продажу. Старший группы просит у Папаяниса продать ему монашеский ремень – старец сам выбирает и просит примерить. Оказывается, что ремень не по размеру, слишком большой. Надо проделать еще пару отверстий – старец находит необходимый инструмент, начинает пытаться прорезать – и ничего у него не получается. Ослабевшие руки восьмидесятилетнего старца не могут проткнуть крепкую кожу. Мимо проходит молодой послушник – и мы оказываемся невольными свидетелями примечательной сцены. «Ну чего ты делаешь, геронда? А ну давай сюда, я сам эти дырки проткну. Ты же не можешь – что, не видишь, что ли? Иди отсюда, не мешайся!..» И старец послушно отдает непокорный ремень послушнику, который отработанным движением за пару секунд пробивает необходимые отверстия и отдает ремень нам.

Папаянис, нимало не смутившись таким поведением своего послушника, счастливо улыбается. Обидеться бы ему такой наглости – да только как тут обижаться, когда внутри все любовью заполнено!..

Великий пост – всегда особый период. Природа уже вовсю запустила мощные механизмы возвращения к жизни, но притормаживает, не торопится. Пригреет солнышко, на другой день крепкий морозец прихватит, только и под ноги смотри, чтобы не навернуться.

Пожилой, давно уже больной батюшка выходит из Варваринского корпуса на улицу – хотя бы немного дыхнуть свежим весенним воздухом. Ласковое солнце нет-нет да и прорвется из-за туч, и побежали, и понеслись по снежному насту сияющие зайчики, слепящие старческие глазки.

– Батюшка, благословите! – Крупная уборщица кланяется в пояс перед старцем. – Батюшка, ну что мне делать? Сил никаких просто нет! Может, хоть вы скажете моей напарнице, Марии, чтобы она перестала убирать швабру в шкаф? Может, хоть вас она послушает? Ну сколько раз можно ей говорить? А она – все одно и то же! Я ей говорю: не убирай в шкаф, оттуда мне доставать неудобно – просто в углу оставляй, там она никому не мешает. Зла никакого не хватает! Сплошное искушение с ней! Ну почему она такая вредная?..

Обрушив на старца свою речь, уборщица с раскрасневшимся от волнения лицом замолчала.

– А может, тебе лучше первой смириться и все время самой в шкаф швабру убирать – чтобы на глазах ее не было? – прищурившись в небо, задумчиво произносит старец.

Глаза женщины широко раскрываются, она надувается словно шар, вот-вот готовая лопнуть.

– Да вы что, батюшка, не понимаете? Да я же туда буду ее полчаса убирать – там чего только не наложено! Она вообще еле туда влезает! Ее вон как высоко задирать надо! А мне тут за вами за всеми знаете сколько надо успеть убрать за смену? Кто вместо меня все это делать будет? – Ее глаза стали мокрыми.

Старец медленно перевел свой взгляд с апрельского неба на круглое красное лицо – и вдруг сделал перед ней глубокий земной поклон.

– Прости меня, старого дурака, что со своими советами не в свое дело лезу! Делай, как знаешь! Прости меня!

Лицо уборщицы из багрового пошло белесыми пятнами, глаза выкатились еще больше.

– Ба-батюшка! Да… вы чего это? Да зачем так? Да я же просто… да как же… да ну к лешему эту швабру!

От полной растерянности она разжимает руку – и ведро с грязной водой гулко падает на землю, но не разливается. Старец, известный духовник, улыбаясь, поворачивает обратно в корпус. Великий пост. Искушения. С кем не бывает?..