Чтение онлайн

Когда в последний день нашего визита в Египет нас повезли в монастырь преподобного Павла Фивейского – первого христианского отшельника, – мы уже почти перестали удивляться чему бы то ни было. Ну да, огромный монастырь. Ну да, большая и дружная братия. Ну да, мощи древних подвижников. Ну да, пещерные храмы отшельников. Ну да, уже хорошо знакомая пустыня, где нет ни травинки, одни камни да песок.

Выходя из храма, замечаем женщину с девушкой – на лавочке – разговаривающих со священником. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: девушка – одержимая. Ее неестественно выкручивает, жесткий проволочный взгляд, странные звуки. Ну да, тоже все знакомо: бесы вполне интернациональны, и у нас подобного навидались…

Наша встреча с братией монастыря начинается необычно. В просторном зале рассаживаются монахи, предлагается традиционное угощение. В краткой вступительной речи игумен говорит, что они очень хотели бы спеть нам несколько любимых ими церковных песнопений. Звучит красивая, но совершенно непривычная для нашего слуха мелодия, гармонично украшаемая перезвоном тимпанов и каких-то небольших ударных инструментов.

Когда братия расходится, игумен делает нам знак остаться. Мы вспоминаем, что просили увидеться с кем-нибудь из отшельников, чтобы поговорить, поспрашивать, как там, в пустыне, можно спасаться? Тогда игумен улыбнулся и сказал: у нас таких больше трех десятков, кого вы бы хотели? Да мы и сами не знаем: любого. Но – только хорошего. В ожидании увидеть сурового аскета, несколько десятков лет проведшего в полном уединении, среди лютой жары и ночных холодов, словно Мария Египетская, в истлевшей от пота одежде, – мы начинаем глазами искать подвижника.

И тут перед нами откуда-то возникает небольшого росточка старичок, в чистейшем подрясничке, аккуратненький, без всяких следов пота на спине, вполне благообразный и приличный. Сухонький, поджарый – но вовсе не болезненного вида. С глубоко сидящими огромными глазами. Наша беседа начинается с каких-то общих вопросов, а потом каждый начинает спрашивать то, что давно наболело. «Отче, скажите, а как быть, когда ты – церковный администратор, каждый день должен принимать много важных решений, от которых зависят судьбы людей. Как понять, что ты не ошибаешься, что ты не ломаешь людей, а выполняешь волю Божию?» – наконец-то прорывается вопрос из глубины души.

Старец поднимает руку вверх и показывает три пальца. «В решении, которое не от нашего ума, а от Бога, всегда должны присутствовать три составляющих: любовь, радость и мир. Если они очевидны – значит, это решение угодно Богу и на нем будет благословение. Если нет – надо подождать, сделать паузу, не надо преждевременно принимать решение». Такой простоты в ответе не ожидал никто. «А как быть, если, например, чего-то одного не хватает?» – кто-то пытается снять неловко повисшую паузу. «Если хотя бы одного компонента нет – то решение нельзя принимать!» – решительно отвечает отшельник, подтверждая каждое свое слово жестами руки. В его движениях, мимике, словах не чувствуется никакой наигранности: он не в «образе» монаха-аскета, подвижника и отшельника. Он и на самом деле – таков.

На территории Московской духовной академии есть одно здание, которое имеет исключительный статус в глазах любого студента. Нет, это не храм, не учебный корпус и даже не библиотека. Это – изолятор. Небольшая больничка, куда кладут студентов с не очень тяжелыми заболеваниями. Место – просто заветное.

С точки зрения семинариста, изолятор – это самая настоящая антисистема. Сюда не распространяется вездесущая власть дежурных помощников инспектора; здесь свой устав, несоизмеримо более человеколюбивый и милостивый – больница, как ни крути! Да и вообще, врачи и медсестры – добрые и заботливые. Жалеющие. Выпасть из жестко регламентированной круговерти семинарских будней в эту почти домашнюю, теплую обстановку – заветная мечта. Особенно когда на улице мрачно и холодно, а до зимних каникул еще ой как далеко!

И вот я наконец-то в этом «прибежище зайцам»! Диагноз неприятный, но вполне поправимый за неделю-другую. Впереди – возможность отоспаться вдоволь, начитаться неучебных книжек, наслушаться музыки. Тоже недуховной. Одним словом, жизнь налаживается! Но как выяснилось – ненадолго. На следующий день к нам кладут нового студента с младшего курса, но по возрасту гораздо взрослее, нежели чем мы. Небольшого роста, крепко сбитый, с круглой головой – словно циркулем очерченной, – он с сияющей улыбкой останавливается в дверях, быстро оценивая ситуацию в палате. Выбрав правильную койку, располагается. После пары фраз нам становится понятно: у нас появился лидер. Но когда он задал вопрос, есть ли у нас богослужебные книги, чтобы вечером служить всенощную, недоброе предчувствие охватило всех. Мы же в изоляторе, какая всенощная? Мы же не священники – как служить? Ну да, придет вечером из храма батюшка с освященным елеем, помажет болящих – может, пропоем что-нибудь – такой режим всех вполне устраивал. А тут – всенощную служить?

Впервые в жизни я увидел, что такое мягко стелить, да жестко спать. Когда через два часа мучительных брожений по книгам хриплыми, простуженными голосами я уже еле стоял на ногах – радости от молитвы не осталось ни капли. Но когда на следующий день, в семь утра, он стал подходить к блаженно спящим и ласковым голосом призывать вставать на молитву, сложно описать весь букет чувств и слов, которые мучительным усилием воли сдерживались внутри. «Козлятушки-ребятушки, пора вставать, в храме уже литургия началась!» Эта вкрадчивая мантра упрямой змейкой вползала в голову, и, даже зарывшись с головой под подушку, от нее было не спрятаться. В итоге – куда деваться? – сонные и недовольные, пошли читать обедницу. Все вроде бы правильно, и помолиться в воскресный день – дело благочестивое, а все равно – что-то здесь не так.

Через полгода он ушел в монастырь. Будучи абсолютно прилежным в выполнении всех строгостей монастырского устава, не давал спуска ни себе, ни другим – кто бы рядом ни оказался. Сломался он на теме ИНН, которая с чьей-то нелегкой руки перебудоражила умы верующих. Поставив перед священноначалием жесткие условия, он ушел из монастыря. Навсегда. Бережно храня свою, человеческую правду.

Больше в изоляторе болящих на келейную службу никто не поднимал…

Какое же это счастье, когда последняя лекция закончилась, а впереди долгожданный обед! Семинаристы гулкой толпой заполняют столовую, есть очень хочется – и даже самый обычный студенческий обед оказывается более чем привлекательным. Тем более – глазам не верю! – на столах лежат крупные, наливные яблоки!

Пропета молитва, кто-то на бегу успевает прошмыгнуть мимо дежурного помощника и занять свободное место – начинается чтение жития. Мы сидим вчетвером за столом. Вот уже и съеден суп, разносят второе. И конечно же, у каждого в голове крутится непростая мысль: то ли яблоко сразу съесть, то ли с собой взять. Семинаристы – народ небогатый, в магазин не набегаешься: раньше для этого надо было выходить в город, а это целая история – и времени жалко, да и погружаться в суету мирскую совсем неохота. А тут – на тарелочке, словно на подбор, ребристые, плотные, с восковой кожицей. Да еще и крупные!

Напротив меня сидит Гоша – тощий, тщедушный юноша, в очках и неснимаемой улыбке. Неординарный товарищ. В учебе слаб донельзя, на грани вылета – но пока не переступил. Зато очень благочестив. Тоже неординарно. На груди – целый иконостас из нательных крестиков и икон. Братия, конечно, подсмеивается над ним, наблюдая, как всякий раз перед сном он благоговейно перецеловывает весь свой «иконостас», каждый образ – с крестным знамением и поклоном. Минут за десять справляется. Но поскольку семинария – это теплица, в которой чего только не посеяно – и не поймешь, пока не прорастет, – особо никого такое поведение не смущает. Мальчик послушный, неагрессивный, само смирение, улыбчивый, служб не пропускает, на все занятия ходит. Ну а слабых и странноватеньких – где только не бывает?

Так и не решив, что делать с яблоком, беру с тарелки и кручу в руках. Мой сосед, не колеблясь, вгрызается в сочную плоть – и закрывает глаза. Гоша свое яблоко уже лихорадочно доедает. Его сосед все никак не справится со вторым блюдом – задумчиво ест, еле пережевывая. Покончив с яблоком, Гоша начинает как-то беспокойно ерзать. Улыбка становится то шире, то уже – но никуда не пропадает. И тут – раз, и Гоша хватает последнее оставшееся на тарелке чужое яблоко и, широко разинув рот, откусывает едва ли не половину. Задумчивый сосед застывает с непрожеванной кашей. «Ты что, Гоша, совсем оборзел? Это же мое яблоко?!» Гоша быстро работает челюстями – молчит. За столом повисает напряженная тишина. Кто-то посмеивается, кто-то с интересом наблюдает за развитием ситуации. Обиженный сосед дожевывает кашу, не зная, как реагировать. Год назад, еще будучи в армии – знал, что делать. Дать в лоб. В прямом смысле. А вот здесь, в семинарии, за это точно не похвалят, а оно надо? Тем временем довольный Гоша уже обгладывает огрызок. И тут Гоша, в растянувшейся до ушей улыбке, наклоняется к своему соседу: «А ты смиряйся, братец, смиряйся!»…