Чтение онлайн

Ждать Фридриха. Ждать, когда что-нибудь случится. Что-нибудь, способное изменить ход вещей. Способное поддержать в нем надежду.

К весне 1219 года он уже не мог больше терпеть. От отчаяния он сел на коня и в сопровождении Уолдо и Рейнальдо поехал по направлению к Рецци.

Хозяин постоялого двора Руффио смотрел на него с нескрываемым ужасом, восхищением и не без страха.

– У господина железные нервы! – сказал он. – Вернуться сюда в сопровождении всего двух вооруженных людей! Сир Пьетро, вам надоела жизнь?

– Нет, – сказал Пьетро, – мне не надоела жизнь. Откупоривай бутыль, мой добрый Руффио. А теперь я жду от тебя новостей.

Руффио принес флягу.

– Что хотел бы знать мой господин?

– Все, – сказал Пьетро. Где-то в глубине мозга у него зрел сумасшедший план. Как-нибудь он проскользнет в Хеллемарк. Как-нибудь он вытащит Ио оттуда. А потом они вдвоем будут скакать…

– Сир Энцио, – рассказывал Руффио, – ужасно непопулярен. Многие рыцари бросили службу у него. Его сервы постоянно на грани восстания, так плохо он с ними обращается. А когда крестьяне так настроены, урожай бывает ничтожным…

– А граф Алессандро? – спросил Пьетро. Странно, подумал он, что я должен спрашивать сначала о нем, откладывая вопрос, ради которого я скакал все эти трудные лье, но неважно. – Граф Алессандро, – повторил он, – расскажи мне о нем.

– Граф Алессандро в Риме, старается замести следы своего предательства до того, как прибудет император. В Роккабланке остается только Андреа, н причины, по которым он там сидит, его не украшают. С тех пор как господин Рикардо, да упокоится его душа, умер три года назад в Рокка д'Аквилино, праздные языки постоянно связывают имена Андреа и госпожи Элайн. Говорят, в ней причина того, что Андреа задерживается здесь, вместо того чтобы ехать в Рим. Эти свиньи болтают, что эта связь началась еще до того, как умер сир Рикардо…

Пьетро вновь удивился горькому уколу своей памяти. Поведение Элайн, ее моральные устои или отсутствие их его не касаютсяГ И тем не менее, когда он вспоминал ту борьбу в темном коридоре, он вновь чувствовал себя… как обманутый любовник. Или муж, которому наставили рога.

– А почему, – спросил он, заставляя свой голос оставаться спокойным, – он не женится на госпоже? Она ведь теперь вдова.

– Он не может, – ответил Руффио. – Разве вы не знаете, что они двоюродные брат и сестра? Это запрещенная степень родства. Его Святейшество запретил браки между родственниками в четвертом колене. Это мудрый запрет, потому что иначе все знатные роды окажутся в инцесте, ради того чтобы сохранять свои владения в руках одной семьи.

Пьетро смотрел на круглое, доброе лицо Руффио. Дальше откладывать было нельзя. Он должен задать этот вопрос – ради ответа на который он приехал, который прятал в глубине сознания, последняя его надежда…

– А как поживает госпожа Ио? – прошептал он.

– Как вам сказать, – начал Руффио и замолчал. – Мой господин, – произнес он наконец, – я не знаю, как сказать вам это…

Пьетро поднялся и уставился на него.

– Там теперь есть ребенок, сир Пьетро, – выговорил Руффио. – Сын. И госпожа на редкость счастлива. Говорят, что она целые дни поет…

Пьетро почувствовал, что у него подгибаются ноги. Он сел, очень медленно.

Я все еще могу осуществить мой замысел, думал он. Пробраться в Хеллемарк, убить Энцио и взять Ио себе в жены. О Матерь Божья! Как предал меня самый глубокий из всех женских инстинктов. Ио не Антуанетта. Она женщина, истинная женщина, и она может любить этого ребенка, хотя он зачат от презираемого ею мужчины…

И все равно я могу сделать это. Убить Энцио и весь остаток моих дней видеть его лицо в облике этого мальчика! Жить с сознанием, что эта сладкая плоть, принадлежащая теперь мне, уступала в горячем экстазе потному телу этого зверя… Я думаю, что окажусь бессильным рядом с ней. Мне кажется, что эта мысль породит во мне отвращение, подобное отвращению Антуанетты, и прекрасная плоть Ио будет пахнуть порчей и скверной, и меня будет тошнить от ее поцелуя… О Боже, Боже! Какой я слабодушный дурак!

– Мне очень жаль, господин, – сказал Руффио. На его круглом лице была написана тревога.

Пьетро вынул из пояса серебряную монету и положил ее на стол.

– Не тревожься, – сказал он. – Ты только что спас жизнь, возможно, и мою тоже. Поехали.

Он не вернулся на Сицилию. Вместо этого, поскольку все были уверены, что Фридрих в скором времени появится в Италии, Пьетро со своими людьми двинулся в направлении Венеции. Но перед этим он совершил один ранее не планируемый поступок.

Он нанес визит госпоже Элайн.

К его удивлению, она встретила его приветливо.

Она была одета, как и положено вдове, во все белое, и этот цвет очень шел ей. Ее лицо было серьезным и спокойным, глаза более не источали ненависть. Теперь в них был мир. Приятие.

И все равно она волновала его. При этих белых одеждах ее красота в мрачных залах замка смотрелась как плач. В ее взгляде, когда она смотрела на него, не было тепла. В ее взгляде не было вообще ничего. Даже интереса. И все равно она волновала его.

И вдруг он осознал – я могу полюбить эту женщину. Я сошел с ума. Даже думать об этом безумие. Я слишком одинок. После Ио – после утраты Ио – подобные фантазии рождаются слишком легко. Фантазии? Нет. С первого дня, когда я увидел ее, Элайн волновала меня. В ней есть что-то от Цирцеи – если она ненавидит меня, это даже лучше. Все лучше этого полного отсутствия интереса. Она заживо хоронит меня под глыбами этого холодного безразличия… Я должен покинуть это место. Еще один день в этом зачарованном замке, и я утрачу свою душу…

Однако он задержался на целых три дня. Он сопровождал ее к могиле Рикардо и преклонил колено позади нее, пока она молилась. Он сидел с ней за обеденным столом, и она разговаривала с ним с изысканной вежливостью. Часто она замолкала, и он не нарушал ее молчания. В таких случаях она, похоже, забывала о его присутствии.

Уезжая в Венецию, он испытывал двойственное чувство. То, что он утратил Ио, было ужасно, утрата была слишком горькой, чтобы ее можно было перенести. Но думать об Элайн было не так горько, и он думал о ней.

Она вела себя с ним мягко и дружелюбно. Вежливо. Слишком вежливо. Ее учтивость была проявлением самодисциплины. Она училась снисходительности знатной дамы, которая всегда мягка и добра к тем, кто ниже ее. Особенно к тем, кто ниже ее. Она не знала об изменении в его положении или не снисходила до того, чтобы упоминать об этом. Для нее он все еще был сервом.

Это причиняло ему боль. Он даже не был уверен, почему это причиняет боль, но так оно и было. Боль застряла в его сердце, как колючка. Он не любил Элайн Синискола, хотя ее красота восхищала его. Он не любил ни одну женщину – за исключением одной, которую навсегда потерял.

Тем не менее Элайн уязвила его гордость. Он обнаружил, что долгий путь до Венеции придумывает разные планы, как унизить ее. И все эти планы, как ни странно, кончались одинаково – тем, что эта холодная и далекая красавица протягивала ему свои белые руки, предлагая свою любовь. Что было чистой воды фантазией, и он знал это.

Через три недели он добрался до Венеции.

Там он провел еще один трудный год. Он утешался пьянством и азартными играми, – с временными проблесками любовных интрижек. Потом он не мог припомнить ни лиц, ни имен своих партнерш. И все это не приносило утешения. Не раз он выставлял разочарованных женщин из своего жилища с тяжелым кошельком в руке в виде вознаграждения за то, чего не произошло, потому что в нем внезапно вспыхивало отвращение и он ненавидел себя ненавистью, которую невозможно было утолить.