Сарацинский клинок
Шрифт:
Наконец в конце 1220 года Фридрих прибыл в Верону, после долгого отсутствия он вновь ступил на итальянскую землю. Пьетро поехал встретить его. Ехал он с взятой взаймы роскошью в сопровождении двадцати вооруженных людей, предоставленных ему крупным венецианским банковским домом, который оплачивал его жизнь в Венеции. В ночь, когда он приехал, они с Фридрихом проговорили до рассвета, не как император с подданным, а как старые друзья. Узнав, что у Фридриха плохо с деньгами, Пьетро предложил ему заем в миллион таренов из своего наследства, как только они доберутся до Сицилии.
– Ты хочешь купить меня, Пьетро? – улыбнулся Фридрих. – В этом нет необходимости. Я обязан тебе своей жизнью. Конечно, я возьму у тебя эти тарены. Вынужден взять. Но вне зависимости от того, предложил ли ты их мне или нет, ты получишь свое баронство.
– Как обстоят дела в Риме, сир? – спросил Пьетро.
– Лучше. После смерти Иннокентия [36] там избран человек, с которым легче ладить. Гонорий вполне соответствует моему представлению о хорошем Папе. Конечно, он храбро пытается следовать примеру Иннокентия и требует от меня всего, что хотел получить тот старый коварный слуга Божий, но у него нет силы характера противостоять мне…
36
Иннокентий III умер в Перудже в июле 1216 года. Незадолго до этого он открыл четвертый Латеранский собор словами: “Я хочу преодолеть вместе с вами этот перевал, прежде чем пострадаю”. Он умер пятидесяти шести лет от роду.
Он был одним из величайших людей своего века, да и всех иных веков. Он мог бы стать блистательным королем или императором, к чему его таланты подходили больше, нежели к его положению главы римско-католической церкви. Весь конфликт Фридриха с папством, да и вся Реформация родились из надменной концепции Иннокентия, что церковь должна контролировать все грани светской жизни. Достаточно привести одну цитату:
“Когда мы перешагиваем порог тринадцатого века, мечта о мировом господстве, умершая вместе с императором, возрождается в политике Папы. Перед нами встает фигура Иннокентия III, гордого римского патриция, знатока церковного права, который, заняв папский престол в тридцать семь лет и используя временное ослабление империи, поднял власть Папы на небывалую ранее высоту. Это при нем Западная церковь подчинила себе Константинополь, это он отлучал Англию и Францию от церкви, это он организовал самый успешный из испанских крестовых походов, это он добился от властителей Англии, Арагона и Португалии подчинения их стран Святому престолу, это он без колебаний сначала отлучил короля Иоанна, а. затем, когда преступник подчинился ему, отменил Хартию вольностей и отлучил от церкви баронов, которые ее поддерживали. Этот энергичный политик очистил от германцев Центральную Италию и Сицилию, стал хозяином Рима, предотвратил опасную оппозицию своему сицилийскому подопечному, мальчику Фридриху, разжег ужасную гражданскую войну в Германии, а затем возводил на императорский трон и свергал с него на условиях, наиболее выгодных Римской церкви, и наконец сокрушил самую грозную альбигойскую ересь в Южной Франции, а вместе с ней и культуру блистательного народа”. Г. Фишер. “История Европы”, (гл. XXII, с 265).
Сейчас в Риме Герман Залца, Великий Магистр моего Тевтонского ордена, занят всеми приготовлениями. Он советует, чтобы Папа согласился на мой трюк с присоединением Сицилии к империи путем коронования моего сына Генриха на сицилийском троне. В любом случае это совершившийся факт. Отлично было придумано! Я клялся на всех поросячьих косточках, которые эти старые негодяи выдают за святые мощи, что никогда не присоединю Сицилию к империи – от моего имени! Они не обратили внимания на эту маленькую фразу, Пьетро, – а я перехитрил этих святош! Какое имеет значение, что Генрих становится королем, если ему всего восемь лет и я должен править как его опекун? Что ты думаешь об этом, Пьетро?
Пьетро улыбнулся.
– Только то, – сказал он, – что я молю Бога никогда не потерять ваше расположение, сир. Иначе вы устроите какой-нибудь фокус, благодаря которому я буду низвергнут в ад без ведома дьявола, только вашим приказом.
Фридрих запрокинул голову и разразился хохотом.
– Как хорошо ты меня знаешь, Пьетро!
– Это потому, что я знаю себя, сир. Мы родились в одном и том же месте, в один и тот же час, в один и тот же день. У моей матери начались схватки, когда она смотрела на родовые муки благородной и святой королевы, давшей вам жизнь…
Фридрих уставился на него.
– Ты можешь доказать это, Пьетро? – вопросил он.
Пьетро был несколько удивлен тоном, которым император задал этот вопрос.
– Конечно, сир. Вашему величеству нужно только спросить любого из старых жителей Иеси. Мое рождение и обстоятельства, сопутствовавшие ему, занесены там в церковную книгу. Святые отцы посчитали это чем-то вроде чуда и записали день моего рождения и день, когда меня крестили. Я думаю, что я единственный ребенок в Иеси, день рождения которого записан в церковной книге, ведь обычно записывают только дату крещения.
Фридрих смотрел на Пьетро, лицо его побледнело.
– Вот, – резко сказал он, – причина того чувства, которое я испытывал к тебе почти с первого дня, как тебя встретил. Ты не должен выезжать из дома, Пьетро, – только в сопровождении моей охраны…
– Почему, сир? – удивился Пьетро.
– Как ты не понимаешь? Один и тот же день, одно и то же место, один и тот же час, под воздействием одних и тех же звезд! Это делает тебя моим вторым “я” – все, что случится с тобой, почти наверняка в тот же момент обрушится и на меня! Охраняя твою жизнь, Пьетро, мой духовный брат, я охраняю мою собственную!
Пьетро с трудом удержался от улыбки. Этот могущественный король, самый блистательный среди всех европейских монархов, человек, говорящий на семи языках и пишущий на девяти, владеющий всеми известными в мире науками, оказывается, жертва самых невежественных предрассудков. Но уже через мгновение его острый ум насторожился. Фридрих назвал его своим духовным братом. Что такое по сравнению с этим титул барона? Если Фридрих II, величайший король христианского мира, то он, Пьетро Донати, отныне второй по могуществу человек в Европе – не боящийся никого, не страшащийся потерять расположение императора, не подвластный самым могущественным вельможам Италии. Фридрих никому не позволит тронуть и волоса на его голове.
– Меня охватывает дрожь, – говорил Фридрих, – когда я думаю об опасностях, которым ты подвергался. Почему бы еще мы оказались вместе перед тем кабаном? И опасности, угрожавшие мне, повторялись в твоей жизни. Скажи мне, Пьетро, ты оказывался в плену и за тебя требовали выкуп?
– Да, сир, – ответил Пьетро.
– Это как меня держал Дипольд Швейнспоунт! Это последнее звено. Все остальное о тебе я знаю. При каких обстоятельствах это случилось?
Пьетро рассказал.
– Тебе следует жениться, – заявил Фридрих, когда Пьетро закончил свое повествование. – У меня есть сын, и это ломает схему…
– Люди говорят, – улыбнулся Пьетро, – что у вас, сир, двое сыновей.
– Верно. Второй сын – Энцио, которого родила знатная германская дама. Странно, что он наречен тем же именем, какое носит твой злейший враг. Ты понимаешь, Пьетро? Повсюду эта связь! В именах, в событиях – ты должен жениться.
– Почему, мой господин?
– Потому что пока у тебя не будет сыновей, злая судьба может постигнуть моих. Но я не могу нарушить мои законы и отнять жену у человека, чтобы отдать ее тебе, как бы ты ее ни любил…
– Я… я больше не хочу ее, – прошептал Пьетро.
– Хорошо… но почему? Твоя любовь так быстро остыла?
– Нет. Но там есть ребенок. Даже если она станет вдовой после естественной смерти мужа, неужели вы думаете, что я смогу выносить вид мальчика, повторяющего облик человека, которого я ненавижу? Однако я не могу причинить вред ребенку. Ваше Величество, ведь любовь – чувство собственническое, ревнивое. Воспоминание о физической близости с тем, кого я презираю, будет как клеймо на ее лбу…
– Я понял. Тогда я сам найду тебе невесту.
Пьетро глянул на императора. Фридрих способен на
такое, Пьетро знал это. При своем непомерном высокомерии он не задумается привести за руку какую-нибудь девушку и сказать совершенно спокойно, не представляя себе, что кто-то может ему возразить: “Пьетро, вот твоя невеста”.
И эта девушка будет прекрасна. Фридрих – отличный знаток женской красоты. Но все равно она окажется подарком – неким предметом, не способным возродить к жизни сердце мертвое для всех, кроме…