Саша Лойе и черный маг
Шрифт:
– Для общественного спокойствия вас обоих нужно запереть в психушке, – сказал он. – Хотя в другое время и в другой ситуации я бы, наверное, посмотрел представление до конца и получил удовольствие. Но не сейчас. У меня, Александра, умирает дочь. Я везу вас "на нее посмотреть". Я плачу вам большие деньги. И как клиент я требую если не уважения, то хотя бы элементарной вежливости. Или вы и у постели умирающей устроите скоморошьи кривлянья?
Какая-то взрывоопасная комбинация усталости и ярости, как гейзер вытолкнула из него простую человеческую правду, больше похожую на мольбу о пощаде. Михаил сам себе показался жалким и слабым, и теперь злился на себя. Одному богу известно, как на его слова отреагирует Саша. Он ждал очередной циничной шуточки, которую женщина подкинет своей секретарше, и они на пару поглумятся над ним.
– Ну знаете… – начала Нора.
– Хватит, – оборвала ее Саша. – Вы правы, Токарев. Мы заигрались. Прошу прощения.
Он смотрел на нетронутую сторону ее лица, по нему можно было читать. Михаил увидел сожаление и трезвую оценку того, что он на грани отчаяния. И еще понимание. Будто Саша точно знала, что он чувствует. И она ведь действительно знала. Давным давно Александра потеряла родных. Михаил понял, что она ему поможет, если это будет в ее силах. Саша поможет ему, чтобы он не оказался в том же аду, где горела она.
Михаил поспешил отвести взгляд, чтобы женщина ни в коем случае не поняла, что он ее прочитал. Ведь в ней было много гордости. Сатанинской гордости. И жалеть себя она никому не позволяла.
Они отвернулись друг от друга, каждый смотрел в окно и думал о своем. У Михаила все время крутилась мысль, что Саша ему кого-то напоминает. Но кого, он пока не мог вспомнить.
Глава десятая В молчании подъехали к нужному корпусу. Шофер обошел машину и открыл дверь. Сашу такое подобострастие покоробило. Еще одно напоминание, кто здесь заказывает музыку. Все трое вышли из машины и направились к зданию. Нора несла чемоданчик, шофер тяжелые переметные сумки, Токарев и Саша шагали налегке. Поднявшись по широкой лестнице, вошли в здание. В вестибюле горел приглушенный свет. Их прихода ждали. Навстречу поспешили двое мужчин в белых халатах. Высокий тощий эскулап неопределенного возраста с типично арийской внешностью – узкое лицо, длинный прямой нос, широкий рот, бледно-голубые глаза, белобрысый. Очки в золотой оправе, брюки из дорогой серой шерсти, прекрасная сиреневая сорочка с броским галстуком. Саша поставила бы сто баксов на то, что это европейский светила, может быть даже герр Тонн или герр Хольфельд. Второй врач выглядел куда скромнее. Около тридцати, ординарной внешности, но тоже хорошо одетый. Оба доктора вежливо поздоровались с Токаревым, и подозрительно покосились на избитую женщину. Даже не разбирая слов, Саша поняла, что Токарев с врачами более чем щедр. А как иначе объяснить, такое нарочитое радушие в пять утра. VIP-клиент имеет право на любой каприз. Даже явиться среди ночи и проверить, как там его умирающая дочь. Хороший ли за ней уход? Регулярно ли меняют памперсы на коматознике? Токарев общался в врачами на беглом немецком. Саша свободно говорила и читала на латыни, языке грамотных колдунов. Помимо латыни Саша немного знала древнегреческий, иврит и якутский. А вот европейскими языками не владела. На английском изъяснялась как пятидесятилетний рязанский турист. Но чего не хватало Саше, то умели ее помощники. Нора говорила на основных европейских языках. На ухо девушка шепнула Саше, что состояние девочки остается стабильно тяжелым. Никаких изменений. Врачи интересовались, кого Михаил привез с собой и для чего. Токарев представил Сашу как консультанта из Москвы. На лифте поднялись на восьмой этаж. Там для частных пациентов предлагались отдельные одноместные палаты, оборудованные телевизором, телефоном, ванной и много чем еще. Токарев остался с врачами в коридоре, Саша вошла в палату. Нора шагнула было за ней, но Саша остановила ее жестом. Стены палаты были выкрашены в теплые терракотовые тона, окна закрывали ярко-желтые жалюзи. Половину комнаты занимала больничная койка на колесах и многочисленные медицинские приборы. Напротив стоял небольшой оранжевый диванчик и журнальный стол. В углу помещались две большие картонные коробки, наполненные детскими игрушками, книгами и рисунками. Глядя на коробки, Саша поняла, что врачи сдались и ждали конца. Может быть они собрали вещи девочки, чтобы не нервировать лишний раз Токарева? В палате горел тусклый ночничок и мониторы медицинских приборов. Системы жизнеобеспечения тихонько гудели. Пахло лекарствами и чистящими средствами с ароматом лимона. Саша смотрела на девочку. Ирине было одиннадцать лет, но она и на семилетнюю не тянула. Обритая голова лежала на белоснежной подушке и казалась непропорционально большой по сравнению с тщедушным телом. Тонкие руки покоились поверх одеяла, к венам на локтевом сгибе и под ключицей пластырями были прилеплены катетеры. Лицо девочки казалось посмертной маской: кожа мертвенно желтая, серые тени под глазами, бескровные губы. Саша смотрела на умирающую. Но перед внутренним взором женщины мелькнула другая картинка. Морг. На каменном полу стоят два гроба. Взрослый – коричневого полированного дерева с белой обивкой из искусственного шелка. В гробу лежит покойник в костюме– тройке стального цвета, белой рубашке и галстуке в серо-синюю полоску. При жизни это был крупный красивый мужчина с приятным лицом, густыми светло-русыми волосами и прекрасной, прямо таки по-женски гладкой кожей. Бальзамировщики потрудились на славу. На лице почти не видны синяки и ссадины, полученные во время аварии. Он не выглядит мертвым, скорее спящим. Рядом стоит маленький детский гробик – белый с серебряным позументом. В нем лежит маленькая красивая девочка, на ней белое кружевное платье с рукавами-фонариками и пышной юбочкой, перехваченной красным поясом. Волосы того же светло-русого цвета, что и у мужчины, рассыпаны по плечам, на макушке повязан белый бантик. Лицо девочки тоже хорошо загримировано, оно спокойное и почти живое. Мужчины и девочка удивительно похожи. Это отец и дочь. Рядом с гробами сидит на стуле женщина. Она ловит свое отражение в стекле входной двери. Плечи по-старушечьи ссутулились, руки стиснуты в кулаки и лежат на коленях, ноги упираются носками туфель в пол, колени приподняты, а икры напряжены. Поза совершенно неестественная и наверняка неудобная. У женщины худое хрупкое тело, затянутое в черное трикотажное платье. Немытые волосы висят сосульками по спине и плечам. Лицо ее некрасиво. Кожа землистого оттенка, опухшие от слез веки, одутловатые щеки. Глаза тусклые и мертвые, лишенные всякого выражения. Это даже и не глаза, а стеклянные бусины, пришитые к лицу. Она смотрит на мужа и дочку. Ее губы чуть шевелятся и с них слетает одни и те же слова: "Простите, простите. Виновата, виновата. Простите, простите…" Саша вздрогнула. Ее сердце на миг остановилось. А потом прошлое отломилось от настоящего, как отламывается льдина от почерневшего весеннего ледяного наста и подхваченная течением уплывает вниз по реке. Лишь одна мысль снова и снова отдавалась в мозгу женщины: "Все, что произошло со мной в прошлом, не в счет. Девочка еще жива. Здесь и сейчас я могу помочь. Да, смерть уже пришла, и завтра будет поздно. Я никогда не бралась за людей, так близко стоящих к краю. Они могли потянуть меня за собой. Но эта девочка… Такая маленькая, но столько перенесла, так страдала. Дьявол, она ведь очень храбрая, продолжает сражаться. Каждая минута жизни – это борьба, и боль, и мука. За такую упрямицу стоит побороться. Даже со смертью. Она будет жить. Долго и счастливо. Я подлатаю ее астральное тело, и тем вылечу физическое. Все для этого у меня есть: ритуал, ингредиенты, формула, воля. А на выходе спасенная человеческая жизнь". Но даже самой себе Саша не могла признаться, что эта девочка очень похожа на ее давно умершую дочь, которую она спасти не могла. В палату вошел Михаил. Он посмотрел сначала на дочь, потом на Сашу. Женщина стояла в полутемной палате, здоровой рукой обхватив перила кровати так сильно, что костяшки побелели. Сейчас Саша не походила на проходимку, которая обвела вокруг пальца его охрану, с невиданной наглостью диктовала ему условия и потешалась над собственными увечьями. Лойе казалась маленькой, взъерошенной и усталой. Михаил и представить не мог, о чем она сейчас думает. Но Саша напоминала ему человека, которому разбередили старую рану, и он стойко переживает пытку, дышит сквозь муки, зная, что смерть побеждает боль. Саша не глядя на него сказала:– Я вам помогу. Если вас устроит цена.
– Сколько? – спросил Токарев.
Саша обозначила стоимость своих услуг равнозначную цене личного самолета. Токарев поперхнулся.
– Да вы в своем уме? Я за такие деньги куплю всю эту больницу, – ее наглость просто убивала.
– Вы можете купить хоть десять таких больниц. И ни в одной вам не помогут, – отпарировала Саша. – Я не обязана объяснять, но вам скажу. Если я возьмусь работать с вашей дочерью – это будет смертельно опасно. Она может утянуть меня за собой в могилу. Я осознанно иду на риск, это часть работы. Но цена включает этот риск, а потому я не торгуюсь. Решайте сейчас, – в ее голосе звенело раздражение и неприкрытая злость. – Так да или нет?
Михаил смотрел на сумасшедшую ведьму. Он сомневался в ней, в себе. Но у него и так ничего не осталось. Его дочь умрет у него на глазах. И он всю оставшуюся жизнь будет сомневаться, а все ли сделал для ее спасения. Нет, он не даст уйти ведьме, которая воскрешает людей. Пусть шанс один на миллион, пусть Михаил в это слабо верит, но надо попробовать.
– Да, я согласен, – выдохнул Токарев.
– Ну и славно, – сказала Саша. – Деньги я беру после работы, никакого аванса. Условия оплаты обговорите с моей помощницей, когда я буду работать. Кроме денег, нам нужны номера в приличном отеле на какое-то время, билеты на самолет до Москвы, когда все закончится. Ну это опять же к Норе, – Саша поморщилась, будто уточнять детали было для нее утомительно и противно.
– Теперь о работе,– продолжила Саша. – Вы меня наняли, чтобы я вылечила вашу дочь. Теперь это моя забота. Что мне нужно от вас? Я запрусь в палате с Ириной на день – два. Что я здесь буду делать, никого не касается. Это таинство жизни и смерти. Ни вы, ни персонал клиники входить не должны. Это важно. И вы берете на себя эту ответственность. Если мне помешают, все сорвется. Вы уже сделали очень много. Нашли меня, договорились. Теперь просто сидите тихо и ждите. Для вас, я знаю, это самое сложное. Но это важно. Ваша дочь на приборах, но вы должны мне довериться. Да или нет? – Лойе опять на него давила, но по-другому она просто не умела.
– Да, – Михаил не хотел лишний раз пререкаться.
– Очень хорошо, – Саша протянула маленькую руку. Он накрыл ее своей большой и теплой ладонью, тихонько сжал и отпустил.
– Я спасу вашу дочь, даю слово. Даже если сама не вернусь, ее вытащу, – говорила Лойе спокойно, как будто речь шла о загородной прогулке, а не о возможной гибели.
– Я вам верю, – ответил Токарев,– как уже давно никому не верил. Вы, конечно, редкая стерва. Но что-то в вас есть. Доброта или честь, не знаю точно.
– Мне не надо быть доброй, Токарев, – отпарировала женщина. – Я просто профессионал в своем деле. Если берусь за работу, то делаю все, что могу. И еще держу слово. Всегда. Так что готовьте деньги. Вам пора. Время уходит.
Токарев подошел к дочери и долго смотрел нее. Потом очень осторожно, чтобы не потревожить провода капельницы, взял крохотную тощую ручку, наклонился и поцеловал тыльную сторону ладони. Мужчина вышел из палаты, не оборачиваясь. В дверях появилась Нора и шофер с сумками. Водитель поставил вещи подле дивана и удалился. Нора спросила не надо ли чего. Лойе уверила помощницу, что у нее все в порядке, и отпустила.
Глава одиннадцатая Наконец Саша осталась одна. Можно было сосредоточиться на работе. Предстояло умереть, погулять по долине смертной тени, отыскать раненую душу и вылечить. Ну и воскреснуть в конце концов. Первым делом ведьма запечатала окна и дверь. Для этого Лойе положила на порог и подоконники медные амулеты и мешочки со зверобоем. При выходе в нижний предел ей меньше всего хотелось иметь дело со злобными лярвами, которыми наверняка кишело это место. Потом женщина достала из кейса мел, ржавый железнодорожный костыль, молоток, веревку и рулетку. Нарисовать правильную пентаграмму диаметром больше полутора метров и так не лекго, а с загипсованной рукой это просто сизифов труд. Саша построила правильный пятиугольник, заготовку для пентаграммы, по старинному методу художника Альбрехта Дюрера. С помощью молотка вбила костыль в пол посередине палаты, привязала к нему веревку с мелом и нарисовала окружность. Провела линию диаметра, отмерила центр круга. Пользуясь рулеткой, поделила окружность на пять равных секторов. Получился правильный пятиугольник. Лойе соединила его углы диагоналями. Убрала инструменты, достала гримуар с заклинаниями. Внимательно, без спешки Саша покрывала пентаграмму знаками и надписями, вдыхая в пентакль силу. Ошибка в начертаниях могла стоить магу жизни. Женщина промучилась два часа, пока не получила сносный, работающий пентакль. Потом расставила по лучам звезды медные курильницы, зажгла благовония – ладан с примесями гашиша, спорыньи и дурмана. Внутри пентаграммы поместила толи – медное зеркало размером с суповую тарелку. Вещь была старой и восхитительно варварской. Рамку из матового темно-красного металла украшали двенадцать грубо вырезанных изображений зверей – оленей, медведей, сов, и гротескные фигурки духов-помощников. Зеркало требовало постоянного ухода. Без полировки оно тускнело и теряло отражающие свойства. Чтобы вернуть зеркальной поверхности первоначальный блеск, женщина быстрыми движениями натерла ее мягкой хлопчатобумажной тканью. Закипел чайник. Саша достала металлический китайский термос, на красном корпусе которого цвели потускневшие с годами синие и золотые хризантемы. Ведьма взяла бумажный пакет с размолотыми в порох растениями, отмерила две горсти сбора, засыпала его в термос и залила кипятком. Это была адская смесь – аконит, беладонна, дурман, наперстянка и еще девять смертельно ядовитых растений и грибов. Чтобы пить такой настой и не сыграть в ящик, Саше пришлось приучать к нему организм в течение двух лет, употребляя смесь в гомеопатических дозах. Сбор погружал организм в подобие комы, помогая душе отделиться от тела. Покинуть материальную оболочку можно разными способами. Например, медитировать, или молиться, или вакханской пляской вогнать себя в экстаз. Но это долго, трудно, а иногда и малоэффективно. С настоем погрузиться в транс проще и быстрее. Все равно что доехать на лифте на сотый этаж небоскреба, можно подняться вверх и по лестнице, но кому охота так надрываться? Каждый раз перед ритуалом Сашу терзал страх, легонько словно перышком щекочущий внутренности и позвоночник. Сердце то пускалось в бешеный галоп, то пропускало удары. По телу прокатывалась нервная дрожь, кожа покрывалась липким потом. Хотелось все бросить, развернуться и уйти. Вполне нормальная человеческая реакция – бояться и бежать от смерти. Впереди ждала бездна, знакомая и приветливая. Она ласково принимала каждого и уже не опускала назад. А Саша снова и снова выскальзывала из цепких объятий. Никогда это не было легко, и каждый раз хотелось остаться на той стороне. Женщина закрыла глаза, сосредоточилась на дыхании. Глубокий вдох, медленный выдох, десять секунд до следующего вдоха. Она выжимала из своего разума страх как воду их губки, запирая его в подсознании. Саша очищала себя от гнева, ужаса и чувства вины. На душе становилось спокойно и пусто. Так и следует встречать смерть. Ведьма осторожно потягивала настой. Крепкий, насыщенный и вкусом, и запахом, напиток был ужасно резок. Каждый глоток обжигал горло и давался с трудом. Женщина подошла к Ирине. Закрепила на груди девочки маленькую свинцовую пентаграмму, точную копию той, что нарисовала на полу. Потом Лойе разделась, аккуратно повесила одежду на диванчик. Достала со дна сумки шаманский наряд. Оргой, кожаная рубаха с навешенными на ней железными кружками и фигурками, вместе с бубном и зеркалом являлся непременным атрибутом шаманского ритуала. Экстатический транс не наступал, пока колдун оставался в обычной одежде. Наряд преображал шамана, превращая его в сверхчеловеческое существо. Давал ему новое "легкое" тело, с помощью которого можно было преодолеть мирское пространство и путешествовать в мире духов. Кафтан сам по себе был обиталищем духов. Живущие в нем сущности подавали признаки жизни. Наряд вздрагивал, шевелился и звенел металлическими нашивками, которые совершенно не ржавели от времени. Градусник в палате показывал двадцать четыре градуса, но Саша мерзла. Она надела кафтан прямо на голое тело. Заскорузлая оленья кожа, насквозь пропитанная потом прежних хозяев оргоя, ощутимо пованивала и неприятно терла кожу. Под рубашку Саша надела подгузники для взрослых. Она покидала свое тело на несколько дней. Но организм, даже погруженный в беспамятство, продолжал работать, в том числе испражняться. Чтобы не очнуться в луже собственных испражнений приходилось одевать памперсы. Саша допила настой, тщательно сполоснула кружку и термос, сложила их в сумку. Затем зажгла свечи по краям пентакля и выключила в палате свет. Зажав бубен левой рукой, Лойе медленно пошла вокруг пентакля против часовой стрелки. При каждом движении металлические кольца и фигурки, пришитые к оргою, приглушенно позвякивали. Ведьма прибавила шагу и стала невысоко подпрыгивать, при каждом приземлении ударяя в бубен. Вскоре металлический звон нашивок слился с гудением бубна и проник в ее тело. Удары сердца, дыхание, ток крови подчинились шаманской песне. Саша ощутила легкость в теле и сильное головокружение. Когда ноги перестали ее слушаться, женщина опустилась в центр пентакля. Лежа на полу и глядя в медное зеркало, Лойе расфокусировала зрение и прислушалась. Молчание вдруг прервалось взрывом звериных криков. Рычание, вой, визг наполнили палату до такой степени, что задрожали стены. Этот шум раздавался как ритмический рык, постепенно переходя в глухое и отдаленное ворчание, чтобы затем возобновиться с новой силой. Ведьма сосредоточенно вглядывалась в толи, пока не увидела в зеркале у себя за спиной размытые силуэты животных. Женщина различила огромного бурого медведя, белую волчицу и лохматого полярного песца. Звери беспокойно метались по пятачку пола и чуть не наступали на пентакль. Саша перевела взгляд на свое лицо и увидела, что черты расплываются, и в темно-красной поверхности отражается сова. Стрига отдала женщине "легкую" оболочку. Можно было лететь. Душа выскользнула из тела, как шелковый платок, который за кончик вытаскивают из кармана. И Саша оказалась в нижнем пределе. Восприятие в этом срезе бытия изменилось. Предметы воспринимались слегка размытыми, с сильным золотым свечением по краям, будто в глаза били яркие лучи закатного солнца. Лойе парила под потолком, и воспринимала все сразу. Будто угол зрения расширился до 360 градусов. Она увидела свое тело, скорчившееся на пентакле, Ирину на кровати, а к окнам и двери льнули астральные обитатели. Мужчины, женщины, дети… После смерти они теряли человеческий облик и превращались в расплывчатые, словно накрытые вуалью силуэты. Тени беспрестанно меняли форму, будто под порывами лишь ими ощутимого ветра. Вдруг раздался страшный прерывистый вопль, пронзительный, как скрежет стали. И вновь все погрузилось в безмолвие. Затем новый крик вспорол тишину. То внизу, то вверху, то по сторонам от Саши слышался таинственный шум. Лярвы хрустели, щелкали и трещали, испускали нервные пугающие зевки, истерические икания, жалобный вой, резкий визг и пронзительный свист. Накладываясь один на другой, звуки создавали отвратительную, сводящую с ума какофонию. Лярвами становились нехорошо умершие люди. Они погибли в муках, часто насильственной смертью. Духи смогли покинуть нижний предел и стали здесь пленниками. Не имея возможности перейти на ту сторону, лярвы ненавидели людей и нападали на них. Но даже молчаливые, не агрессивные они излучали такую тоску и безнадегу, что хотелось бежать от них без оглядки. Саша с облегчением покинула лимб и полетела дальше. Едва выйдя из нижнего предела, она оказалась перед блестящим потоком, несущимся с неимоверной быстротой и разливающимся на множество струй и изгибов. Она словно оказался посреди Ниагарского водопада. Только вместо воды ее облекал астральный свет. Вечная сила, пронизывающая нематериальную вселенную, и не дающая ей распасться. Поток обрушил на Лойе всю свою мощь, увлекал ее в водовороты и тянул на дно. В потоке плавилась и сгорала, как астероид, летящий в земной атмосфере, тонкая оболочка, которую человек приобретал в течение жизни. Стиралась человеческая личность: воля, разум, память. Оставалось лишь неплавкое ядро, собственно душа, отягощенная добром и злом. Но это был уже не человек. Так что Саша точно знала, что рая и ада не существует. Нет воздаяния за грехи и добродетели. Есть только души, кружащие во тьме. В отличие от обычных людей, шаманы способны пересекать поток, сохраняя свою личность. Их дух может безопасно оставлять тело и путешествовать на большие расстояния. Риск заблудиться в запредельных зонах всегда велик. Но располагающие духами-хранителями шаманы является единственными людьми, которые могут отправиться в мистические области, и потом находят путь назад. Они переправляются через поток, и обретают в потустороннем мире почти божественную силу. Потому что в верхнем пределе все творится волей и словом. Люди, живущие в телах, выглядят эдакими галактиками, скоплениями огней. Каждая здоровая клетка организма как солнце, каждая больная как черная дыра. Саша облаченная в тело совы, и потому для потока недоступная, пресекла его и попала на ту сторону. Большой пентакль, в котором лежало ее тело, прошивал все слои мироздания и горел ярким пятном. Ведьма нашла и маленькую пентаграмму, оставленную на теле Ирины. Пентакль слабо чадил в центре темной спиралеобразной галактики. Лойе устремилась к ней. Черные дыры пронизывали тело, света было меньше, чем тьмы. Саше предстояло пройти через миллиарды больных клеток и вновь зажечь в них жизнь. Это займет тысячи лет. Но в верхнем пределе вечность равняется секунде. Саша принялась за работу. Глава двенадцатая Очнувшись, Саша попыталась открыть глаза. Но веки слиплись, и разомкнуть их не удалось. Пошарив рукой по сторонам, женщина нашла фляжку с травяным настоем, оставленным ею накануне рядом с пентаклем. Лойе обильно смочила ресницы прохладной пахучей жидкостью, остальное выпила. Через некоторое время гной размяк, и женщина рискнула приоткрыть глаза. Пятна света, темные силуэты и волнистые линии мало-помалу преобразовались в больничную палату. Саша увидела над головой шахматку подвесного потолка – кремовые плитки перемежались квадратами галогенных светильников. Лойе попыталась было сесть, но сочла за лучшее прервать попытку на середине. Очень осторожно она улеглась снова, закрыла глаз и схватилась за голову, иначе та, пожалуй, раскололась бы надвое. Женщине хотелось снова погрузиться в небытие, как вдруг накатили воспоминания. Встреча с Токаревым в "Охоте", Ирина на больничной койке, ритуал восхождения. В ходе обряда Саша узнала, что болезнь девочки стала следствием наведенной порчи. И способ порчи был необычным. Ирине навязали килы. Килы – это самостоятельный магический модуль, созданный с целью убить конкретного человека. По виду это черная шерстяная нитка с завязанными на ней тринадцатью узлами. После сплетения килов колдун сам их в руки не берет. Маг оставляет нитку там, где жертва наступит на нее или еще как-то соприкоснется. Килы сами цепляются к одежде человека, а затем проникают в его тело. Тогда заговор начинает свое действие. Через некоторое время жертва умирает от мучительной болезни. Разрушить килы почти невозможно. В средние века считалось, что при перенесении порчи существует определенный порядок. Зло идет по нарастающей, и ставки должны повышаться. Если колдун снимает порчу с лошади, он должен наслать порчу на более дорогую лошадь, лучше первой. Если маг излечивает женщину, он вынужден наслать болезнь на мужчину, спасает старика – обрекает юношу. В любом случае порча поразит самого колдуна, если он не найдет человека или живое существо, на которое можно было бы перевести уже наведенную порчу. Идеальным заместителем в большинстве случаев все же считается животное. Саша с трудом встала и огляделась. Ирина выглядела лучше, чем накануне. Со щек сошел восковой налет, кровь играла под кожей, губы порозовели. Но килы все еще сидели внутри ребенка, и ведьма должна была закончить лечение. Женщина поплелась к двери. Напротив палаты на удобном диванчике прикорнула Нора. Рядом на стуле сидел Айдар. Больше в вестибюле никого не было, даже медсестры на посту. Увидев Лойе, парень легонько потрепал Нору за плечо. Девушка открыла глаза вскочила и подбежала к подруге.– Господи, Саш, ты ужасно выглядишь. Как себя чувствуешь? – спросила девушка.
– Так же как и выгляжу, – честно ответила Саша. – Сколько меня не было?
– Трое суток. Сейчас второе мая, – сообщила Нора.
– Что здесь делает Айдар? – поинтересовалась Саша.
– То же, что и я. Палату охраняет, – ответила Нора.
– От кого? – удивилась Саша.
– От вездесущих немецких медиков, – сказала Нора. – Ты бы видела, что здесь творилось, когда ты закрылась в палате с Ириной.
– И что было? – спросила Саша.
– Ну, Токарев повторил подвиг Матросова, – сказала Нора. – Прикрыл своим длинным телом вход в палату. Он, конечно, красавчик. Врачи и администраторы из клиники устроили скандал, а он был само спокойствие и достоинство. Врачи сняли с себя всякую ответственность за состояние Ирины. Заставили Токарева подписать задним числом согласие на отключение приборов. Он все подписал. Тогда немцы отступили. Но на всякий случай Токарев оставил здесь Айдара.
– Токарев улетел в Москву? – уточнила Саша.