Чтение онлайн

— Даже змеи боятся Крестовой горы, освящённой статуей Богоматери и крестом Её часовни, — глубокомысленно добавил Сократ, сверкая белыми зубами.

Дорога оказалась, действительно, не такой плохой, как того боялась Гермина. Правда, мулы не могли бы удержаться на гладких, точно полированных, потоках окаменевшей лавы, остановившейся здесь в 1851 году. Но пешеходам нетрудно было подыматься, придерживаясь за деревья и кусты. Тропическая растительность умудрилась существовать и среди тёмных потоков расплавленного камня, к крайнему удивлению Гермины, воображавшей себе окрестности вулканов бесплодной пустыней.

— Быть может, в других местах оно и так, — объяснила Матильда. — По крайней мере, мой брат, побывавший на Тенерифе и в Неаполе, рассказывал нам, что ему приходилось целыми часами идти по бесплодному пеплу. Но у нас вплоть до кратера всё окружено зеленью. Сам кратер в настоящее время не виден — это громадная трещина метров полтораста в длину. Оттуда вытекала лава в 1851 году, но теперь он весь зарос травой, кустами и деревьями. Да вот ты увидишь сейчас сама. Только в самой глубине видны голые скалы, почему это место и считается кратером. Этот «сухой пруд» прекрасно виден с Крестовой горы. Он находится на высоте примерно двух третей Лысой горы, названной так потому, что вершина её совершенно обнажена от всякой зелени. Эта площадка тёмно-красных скал издали кажется совершенно ровной, как паркет, но, вероятно, это только кажется… Добраться же до неё, говорят, очень трудно — так скользки красные скалы. Быть может, потому наши суеверные негры и уверяют, что площадка отполирована ногами ведьм и колдунов, собирающихся для своих «шабашей» на голой вершине Лысой горы, и не растёт там ничего, потому что Бог проклял то греховное место. Уверяют даже, что в известные дни на Лысой горе горит яркий костёр, и вокруг него виднеются танцующие чёрные тени. Но, само собой разумеется, всё это вздор, негритянские сказки, которым образованные люди не могут верить.

Луиза скорчила жалобную рожицу.

— Вашему сиятельству легко говорить… А я думаю, что всё это очень даже возможно. Ведь у нас, в Граце, откуда я родом, есть гора Брокен, такая же голая, как и эта, и там тоже ведьмы танцуют в Вальпургиеву ночь… Уж это верно, потому, что мой дедушка сам их подкарауливал, да со страха тут же и умер… Матильда громко засмеялась.

— Так откуда же узнали, что он видел танцующих ведьм перед своей смертью?

Луиза даже обиделась.

— Да с чего же ему было бы умирать, если не от страха? Ведь он тогда был ещё совсем молодой парень, да какой крепкий! Вот какие дела бывают у нас в христианской Германии. А тут у вас и того страшней. Кругом всё чёрные люди живут, так тут чёрная сила, можно сказать, у себя дома. И как я подумаю, что дело идёт к вечеру и что нас застанет ночь в лесу… Боже сохрани! — воскликнула Луиза. — Да я бы со страху умерла, как мой дедушка, когда увидел… Ах, что это! — в испуге закричала она, не договорив начатой фразы.

Поперёк тропинки легла гигантская тень протянутой руки.

— Эта тень от благословляющей руки Мадонны-Покровительницы, Луиза… Теперь уж нечего бояться, мы пришли, — проговорила Матильда, последним усилием взбираясь на обрывистый край площадки, на которой возвышалась громадная статуя Богоматери с венком из золотых звёзд на голове и пучком серебряных лилий в левой руке. Правая простиралась, как бы благословляя город, раскинувшийся у её ног.

Расположенный полукругом по берегу ярко-синего залива, сверкающего мириадами бриллиантовых блёсток, Сен-Пьер растянулся более чем на двадцать вёрст в длину, охватывая своими предместьями полукруглый залив, наполненный судами всех видов и размеров. Белые здания города терялись в разнообразной зелени садов и скверов, на фоне которых красиво вырисовывались общественные постройки, великолепная ратуша, опять же построенная по образцу старого парижского городского дворца, сожжённого коммуной, театр в греческом стиле, окружённый тройной колоннадой; древнейший храм Утешения, построенный в готическом стиле, напоминал храм святого Сульпиция в Париже, с высокой колокольней, как бы сотканной из каменных кружев. Затем виднелся небольшой тёмный собор Святого Духа и против него — громадная новая синагога, восточный стиль которой резко отличался от белых домов площади. Бесконечной лентой тянулись эти белые дома и виллы по возвышенностям, постепенно редея. Ещё выше начиналась линия вечнозеленых плантаций, прерываемых красными корпусами и громадными коричневыми трубами фабрик, постепенно захватывавших берега двух главных рек, отделяющих город от предместья. Прекрасные железные мосты, переброшенные через довольно широкие и глубокие речки Роксолану и Монастырку казались сверху обрывками стального кружева, брошенного на ярко-голубую воду. Две меньшие речки — Белая и Сухая — перерезали город, разделяя его на две равные части и вливаясь в синее море своими зеленоватыми водами. Эти сверкающие нити быстро бегущей воды то исчезали посреди зелени плантаций и лесов, покрывающих возвышенности, то снова ярко блестели на солнце муаровыми отблесками своих стремительных волн, быстрота которых делала плавание возможным только в нижней части течения, там, где начиналась равнина, а с ней и загородные дачи, фабрики, и, наконец, пристани. И вся эта роскошная красота юга сверкала и горела под лучами опускавшегося к горизонту солнца, обливавшего розоватым блеском и море, и небо, и реки, и зелень лесов, взбегающих всё выше и выше, — до отдалённых вершин. И только на самом верху, значительно выше площадки, где остановились восхищённые молодые женщины, тёмно-зеленые леса расступались, открывая небольшую треугольную площадку красного гранита. Эта была вершина Лысой горы, на которой кое-где ярко блестели полосы снега, единственного напоминания о том, что тропический календарь предвещал зиму с проливными дождями и удвоенной силой растительности.

Как очарованная, глядела Гермина на дивную картину, расстилающуюся у её ног, и вдруг невольно вздрогнула, увидев на ярко-зеленом сверкающем фоне гигантскую тень статуи Богоматери… Серп полумесяца служил подножием её ног, над головой сверкал венок из звёзд, а тень от простертой благословляющей руки ложились на голубые волны залива, как бы указывая границу капризной смертельной стихии. Впечатление этой громадной тени было так неотразимо, что молодые женщины робко оглянулись. Высоко над ними в синем небе вырезывалась чугунная статуя Мадонны-Покровительницы. Раскрашенная по католическому обыкновению, она могла показаться неверующему нехудожественной, и привести в отчаяние современного скульптора, не преклоняющегося ни перед чем, кроме красоты. Но для верующей души, для человека, чуткого к духовной поэзии, эта гигантская белая фигура на фоне голубого неба, с венком из ярко горящих звёзд над божественной головой, стоящая на сверкающем подножии полумесяца, производила впечатление неземной красоты. И так неотразимо было это впечатление, что не только верующая креолка Матильда, но и протестантка Луиза упали на колени, увлекая за собой Гермину к гранитному подножию, украшенному гирляндами благоухающих свежих цветов.

И, как знать, не эта ли бессознательная молитва спасла бедную Гермину в страшный час её жизни от сумасшествия и самоубийства, от отчаяния и духовной гибели…

Молитвенный экстаз молодых женщин прервал мужской голос со странным гортанным оттенком, говорящий певучим и мягким наречием чёрных креолов.

— Это хорошо, что вы молитесь, дети мои… Вам больше, чем кому-либо, надо молить Радость Всех скорбящих — Царицу небесную, о заступничестве…

Молодые женщины вздрогнули и, быстро поднявшись с колен, увидели перед собой высокого стройного негра, чёрное лицо которого казалось ещё черней от шапки совершенно белых волос и длинной курчавой белой бороды. Это был сильный и крепкий старик, несмотря на глубокие морщины, покрывающие его лицо. Одет он был в длинный балахон, вроде женской рубахи, из грубой, но снежно-белой домотканой материи, которую прилежные негритянки изготовляют на первобытных станках собственного изобретения из хлопчатобумажных ниток или козьей шерсти. Поверх этого балахона, оставляющего открытыми шею и руки, старик носил ярко-красный пояс, в четверть аршина шириной, с длинными обшитыми золотой бахромой концами, падающими спереди вроде передника. На груди из-под бороды виднелось странное широкое ожерелье, вроде воротника или пелеринки из каких-то высушенных красных ягод и блестящих позолоченных треугольных пластинок, перемешанных с разноцветными раковинами и жуками. Всё это было подобрано довольно искусно и завязывалось сзади красным шёлковым шнурком, падающим двумя концами до пояса. Белая голова старика негра ничем не была покрыта, и только толстый золотой шнурок обвивался вокруг волос. На лбу этот шнурок придерживал цветы орхидеи ещё не виданного Герминой сорта: один ярко-пурпуровый, другой снежно-белый, оба чрезвычайно душистые, так как благоухание как облаком окружало старого негра. На босых ногах и обнажённых руках чародея побрякивали многочисленные браслеты — золотые или из золочёной жести. При каждом его шаге они издавали тихий звон. Правая рука опиралась на длинную белую палку с большим шаром в виде набалдашника, сделанного не то из горного хрусталя, не то из голубоватого стекла, ярко сверкавшего в косых лучах солнца, приближавшегося к закату.

Таков был знаменитый «чёрный чародей», старческое лицо которого сразу внушало невольную симпатию и уважение.

— Молитесь, девушки, — продолжал он, — молитесь! Я вижу чёрные тени, витающие над вашими головами.

Луиза, плохо понимающая настоящий французский язык, не могла уловить смысла загадочных слов старика. Но её госпожа, уже привыкшая к креольскому наречию, и особенно Матильда, сильно встревожились.

— Нам угрожает несчастье, отец мой? — робко спросила дочь маркиза Бессон-де-Риб, с невольным почтением называя «отцом» старого негра, над странной одеждой которого она, наверное, посмеялась бы, если б встретила его среди бела дня на улице Сен-Пьера. Но здесь, в этот час, при этой обстановке, старик внушал невольное уважение.

Неподвижная белая фигура чародея шевельнулась. Подняв чёрную руку, он медленно осенил крестным знамением сначала себя, а затем молодых женщин, после чего заговорил короткими, отрывистыми фразами, видимо взвешивая свои слова:

— Опасность угрожает каждому, дочь моя… каждому христианину в особенности. Лукавый не дремлет. Если на небесах радуются раскаянию грешника, то паче радуются в преисподней падению христианина.

Старик умолк, хотя губы его продолжали шевелиться. Матильда облегчённо вздохнула. Очевидно, возглас старого чародея не предвещал им особенного несчастья, раз он говорил вообще о грехе и соблазне.

— Мы пришли к тебе, отец мой, — продолжала она смелей, — чтобы посоветоваться насчёт нашего будущего. Я — дочь маркиза Бес-сон-де-Риб, которого ты знаешь. А это моя подруга, немецкая графиня Гермина Розен, вдова, и её доверенная камеристка, Луиза Миллер.

Старик отвёл взгляд своих проницательных чёрных глаз от Матильды и остановил их на Гермине с таким очевидным упрёком, что ей стало неловко.

— Немецкая графиня… вдова, — повторил он таким странным голосом, что бывшую актрису бросило в жар. Ни секунды не сомневалась она в том, что «чёрный чародей» понял обман, создавший ей титул и общеизвестное положение. С глубоким испугом, сложив руки, она подняла на старика свои глаза с таким умоляющим выражением, что тот улыбнулся и ласково покачал головой. — Да… да… да, — прошамкал он едва слышно. — Бывают обманутые, бывают и обманщики. Идём же, дети.

На самой вершине Крестовой горы, близ статуи Мадонны, белели стены маленькой часовни, выстроенной благодарными сен-пьерцами после 1853 года. Ярко сверкал в синем небе её золотой крест. Большие серебряные подсвечники, стоящие перед иконами Спасителя и Божьей Матери, были обвиты гирляндами маленьких белых роз. А к золочёным рамам образов прикреплены были роскошные букеты из померанцевых цветов, наполняющие сладким благоуханием маленькую часовню. Лучи заходящего солнца насквозь пронизывали пёстрые стёкла боковых окон, играя яркими разноцветными пятнами на мраморном полу. Десятка два лампадок, больших и малых, серебряных и стеклянных, горели, тихо мерцая, перед образами.

Прекрасно написанные каким-то неизвестным художником лики Богоматери и Спасителя производили удивительное впечатление на каждого посетителя. Было очевидно, что эти иконы писал не только гениальный художник, но и глубоко верующий человек. И, глядя на эти святые изображения снова, католичка Матильда и протестантка Луиза опустились на колени, увлекая своим примером Гермину.

Через пять минут они входили в жалкую лачужку, кое-как сколоченную, или, вернее, сплетённую, из бамбука и покрытую трёхсаженными пальмовыми листьями. Невероятная чистота, царившая в этой лачужке, придавала ей какой-то особенный характер. Пол был покрыт густым слоем белого песка; мебель, состоящая из большого белого стола, трёх таких же скамеек, да нескольких полок, прибитых к стенам, блистала, как только что вымытая. Один из углов отделялся пёстрым ситцевым занавесом. За шторами помещалась постель внучки старика. Сам он спал в противоположном углу на связке душистого папоротника, покрытого козьим мехом, служившим и одеялом, и подушкой.