Чтение онлайн

— Теперь Эппи будет умницей, не то ее опять посадят в чулан, в гадкое темное место, — сказал он.

Работу в то утро пришлось надолго прервать, потому что Эппи нужно было вымыть и переодеть в чистое платье, но Сайлес надеялся, что шалунья не скоро забудет наказание, а поэтому сбережется время в будущем, хотя напрасно, пожалуй, он не дал ей покричать подольше.

Через полчаса Эппи снова была в полном порядке, и Сайлес отошел от нее, желая посмотреть, годится ли еще старая полоса холста, чтобы привязать ребенка, но потом, решив, что на сегодня Эппи после такого наказания можно оставить на свободе, убрал холст и собрался было усадить ее на маленький стульчик возле станка, как вдруг она, вся чумазая, выглянула из-за двери чулана и крикнула: «Эппи в тюлане!»

Этот полный провал чуланной дисциплины поколебал веру Сайлеса в силу наказаний.

— Ей все это кажется просто игрой, — сказал он Долли. — Она запомнила бы наказание, если бы я сделал ей больно, но я не в силах, миссис Уинтроп. Лучше уж я как-нибудь перетерплю ее шалости. Когда немного подрастет, она их прекратит.

— Может быть, это и верно, мастер Марнер, — сочувственно ответила Долли. — Но если у вас не хватает духу наказывать ее, тогда вам следует, по крайней мере, убирать опасные вещи подальше от нее. Так я делаю со щенками, которых мне притаскивают мальчики. От щенков всегда беспокойство: они грызут все, что им попадется, однажды они даже затащили куда-то мой воскресный чепец. Они ничего не понимают, сохрани их господь, — у них чешутся зубы, вот они и грызут.

Итак, Эппи росла, не зная наказаний, а ее папа Сайлес терпеливо сносил все проказы девочки. Каменная хижина стала для нее теплым гнездышком, устланным мягким, как пух, терпением, а в мире, который лежал за каменными стенами, она не знала ни суровых взглядов, ни пренебрежения.

Сайлесу было трудно нести одновременно ребенка и пряжу или тяжелое полотно, тем не менее он, направляясь в дома фермеров, всегда брал Эппи с собой, не желал оставлять ее у Долли Уинтроп, хотя та всегда готова была позаботиться о ней. И вскоре маленькая кудрявая Эппи, дочурка ткача, привлекла к себе общее расположение как в деревне, так и на отдаленных фермах. До сих пор на Сайлеса Марнера смотрели как на полезного гнома или домового, как на странное существо, которое вызывает любопытство и отвращение. С ним нужно здороваться и говорить о деле покороче, но все же обходиться мягко, а иногда не мешает дать ему кусок свинины или немного овощей, — ведь без него некому будет ткать полотно. Теперь же Сайлеса встречали радушными улыбками, его участливо расспрашивали, как человека, чьи нужды и затруднения всем понятны. Всюду он должен был немного посидеть и поговорить о девочке. Люди с интересом слушали его, вставляя сочувственные замечания: «Хоть бы ей поскорей да полегче переболеть корью!» или «А ведь редко кто из одиноких мужчин согласится взять такую малютку. Но, пожалуй, ваше ремесло сделало вас ловчее мужчин, которые работают в поле. Вы в ловкости не уступите женщинам, ибо тканье и пряденье одно другому сродни». Пожилые хозяева и хозяйки, сидя без дела в больших кухонных креслах, задумчиво покачивали головами, размышляя над трудностями воспитания детей, трогали пухлые ручки и ножки Эппи, хвалили их упругость и говорили Сайлесу, как хорошо будет ему, если из нее выйдет толк (ручаться заранее, конечно, никак нельзя) и у него в доме будет разумная здоровая девушка, которая станет ухаживать за ним под старость. Служанки очень любили выносить ее на руках во двор, чтобы показать ей кур и цыплят, или ходить с ней в сад, чтобы стряхнуть для нее с деревьев спелых вишен. Маленькие дети медленно и осторожно, не сводя с нее взгляда, приближались к ней, словно собачонки, когда они знакомятся с новой, и, наконец, забыв смущение, протягивали мягкие губки для поцелуя. Дети не боялись подходить к Сайлесу, когда около него была Эппи. Теперь его вид не вызывал неприязни ни у молодых, ни у старых: ребенок снова связал его с окружающим миром. Любовь слила Эппи и Сайлеса в одно целое, а другая любовь расцвела между ребенком и всем миром, от мужчин и женщин с отеческим взором и лаской в голосе до божьих коровок и маленьких камешков-круглячков.

Если Сайлес теперь думал о жизни в Рейвлоу, то лишь в связи с Эппи: девочка должна иметь все, что есть хорошего в Рейвлоу, и Сайлес внимательно присматривался и прислушивался, стараясь лучше понять эту жизнь, которой он сторонился долгие пятнадцать лет. Так садовник, пересадив ценное растение и желая создать ему благоприятные условия на новой почве, думает о дожде и солнечном свете и прилежно собирает все сведения, которые помогут ему напоить жадные корни и уберечь листья и почки от вреда. Склонность к накоплению исчезла вместе с утратой его любимого золота, — монеты, которые он зарабатывал после кражи, имели в его глазах так же мало значения, как если бы это были камни, привезенные для восстановления дома, разрушенного землетрясением. Чувство тяжелой утраты было в свое время слишком сильно для того, чтобы от прикосновения ко вновь заработанным деньгам могла возникнуть прежняя дрожь удовлетворения. Нечто новое появилось теперь вместо его золота, — это новое рождало в нем желание работать и зарабатывать, питало его надежду и радость, но деньги сами по себе были здесь ни при чем.

В старые времена существовали ангелы, которые приходили, брали людей за руку и уводили прочь от разрушенных городов. Теперь мы больше не видим этих белокрылых вестников. И все же бывает, что людей уводят от грозящей им гибели: рука берет их за руку и ведет вперед в тихий и светлый край, и они больше не глядят назад. И эта рука может быть рукой ребенка.

Глава XV

Как вы легко поймете, еще один человек с особенным, хотя и тайным, вниманием следил за тем, как росла и расцветала Эппи, окруженная заботами и вниманием ткача. Человек этот не отваживался на такие поступки, которые могли бы указывать на больший интерес к приемной дочери бедняка, чем следовало ожидать от доброго молодого сквайра, и довольствовался случайными встречами, когда можно было предложить маленький подарок Марнеру, пользовавшемуся общим расположением, но в душе Годфри надеялся, что придет время, когда он сможет, не вызывая подозрений, обеспечить свою дочь. Горевал ли он в то же время, что не может ввести ее в законные права, принадлежащие ей по рождению? Едва ли. О ребенке заботились, и, вероятно, девочка будет счастлива, как могут быть счастливы люди скромного достатка, возможно — счастливее тех, кто воспитывался в роскоши.

Не знаю, сильно ли колол палец знаменитый перстень, когда его владелец забывал о своем долге и следовал желанию, не знаю, сильно ли он колол, когда погоня за счастьем только еще начиналась, или, быть может, он ранил лишь тогда, когда погоня была давно в прошлом и надежда, сложив крылья, оглядывалась и превращалась в сожаление?

Щеки и глаза Годфри Кесса были теперь ярче, чем когда-либо. Он был так настойчив в преследовании цели, что казался человеком твердого характера. Данси не вернулся; люди решили, что от пошел в солдаты или уехал куда-нибудь в дальние края, и никто особенно не любопытствовал в этом вопросе, неприятном для столь уважаемой семьи. Годфри перестал видеть тень Данси на своем пути, а путь этот теперь вел прямо к достижению его самых заветных, давно лелеемых мечтаний. Все говорили, что мистер Годфри наконец остепенился и, вероятно, близко радостное событие, ибо почти ежедневно его видели на дороге а Уорренс. Сам Годфри, когда его шутливо спрашивали, назначен ли уже день свадьбы, улыбался с самодовольным видом влюбленного, который не сегодня-завтра уверенно сможет сказать «да». Он чувствовал себя человеком обновленным, избавленным от искушения, а будущая жизнь представлялась ему землей обетованной, за которую даже не надо было бороться. Он видел себя у своего собственного счастливого очага: он играет с детьми, а его Нэнси улыбается ему.

А другое дитя, то, которому нет места у его очага? Отец не забудет его. Он позаботится, чтобы ему было хорошо. Это его долг.

Часть вторая

Глава XVI

Прошло шестнадцать лет с тех пор, как Сайлес Марнер нашел новое сокровище у своего очага. Было солнечное осеннее воскресенье. Колокола старой церкви Рейвлоу весело звонили, оповещая об окончании утренней службы, и из сводчатых дверей неторопливо, задерживаемые дружескими приветствиями и расспросами, выходили богатые прихожане, надумавшие в это яркое воскресное утро посетить храм божий. В те времена, согласно сельскому обычаю, более состоятельные члены прихода выходили из церкви первыми, а менее зажиточные соседи скромно ждали своей очереди, мужчины — кланяясь, а женщины — приседая перед крупными налогоплательщиками, которые удостаивали их двумя-тремя словами.

Впереди этих хорошо одетых прихожан идут несколько человек, которых мы тотчас узнаем, несмотря на то, что время наложило на них свою печать. Высокий белокурый мужчина лет сорока не очень отличается лицом от двадцатишестилетнего Годфри Кесса: он только пополнел и утратил неуловимый облик молодости, который пропадает с годами даже тогда, когда взор еще не утратил блеска и на лице не появилось морщин. Больше изменилась, пожалуй, его красивая жена, которая идет под руку с ним: она несколькими годами моложе, но яркий румянец, прежде не сходивший с ее щек, теперь разгорается лишь изредка от свежего утреннего ветра или от сильного удивления. Однако для тех, кто ценит в человеческих лицах отражение жизненного опыта, красота Нэнси представляет очень большой интерес. Часто сердцевина созревает и приобретает высокое качество лишь тогда, когда время уже окутало ее уродливой оболочкой и нелегко разглядеть прекрасный плод внутри. Но годы не были так жестоки к Нэнси. Крепко сжатые, но красиво очерченные губы, ясный, правдивый взгляд карих глаз говорили о характере, который прошел через жизненные испытания и сохранил свои лучшие особенности. Даже туалет Нэнси, изящный и строгий, придавал ей какую-то значительность, с которой уже не соперничало девичье кокетство.

Мистер и миссис Годфри Кесс (титул сквайра не произносился в Рейвлоу с тех пор, как старый сквайр отошел к праотцам и его наследство было поделено) остановились в ожидании высокого старика, шедшего позади с очень скромно одетой женщиной. Это их имела в виду Нэнси, когда заметила мужу, что нужно подождать «отца и Присциллу». Затем они все вместе свернули на узкую тропинку, которая вела через кладбище к маленькой калитке напротив Красного дома. Мы пока не последуем за ними, потому что в толпе, выходящей из церкви, могут найтись другие люди, которых нам тоже захочется увидеть, хотя, возможно, они и одеты похуже, да и узнать их будет труднее, чем владельцев Красного дома.

Впрочем, нельзя не узнать Сайлеса Марнера. Его большие карие глаза теперь стали видеть лучше, как это бывает с глазами, близорукими в молодости, и взгляд их стал более разумным, но, в общем, за эти шестнадцать лет Сайлес очень изменился. Сутулая спина и седые волосы старили ткача, хотя в действительности ему было не больше пятидесяти пяти лет. Зато рядом с ним шла сама юность — прелестная восемнадцатилетняя девушка с ямочками на щеках, с вьющимися каштановыми волосами, которые она тщетно пыталась запрятать под скромный коричневый капор, — волосы под мартовским ветром упрямо вились, как струйки ручья, и мелкие колечки, сдерживаемые гребенкой, выглядывали из-под капора. Эппи не могла не досадовать на свои волосы, потому что в Рейвлоу не было ни одной девушки с такими вьющимися волосами, и поэтому она считала, что волосы непременно должны быть гладкими. Ей не хотелось, чтобы ее порицали даже за такие мелочи. Если бы вы видели, как аккуратно был завернут ее молитвенник в пестрый платок!

Красивый молодой человек в новой бумазейной блузе, который шел позади нее, хотя и не знал, что ответить, когда Эппи задавала ему вопрос о волосах в отвлеченной форме, и даже полагал, что гладкие волосы, пожалуй, красивее, тем не менее не хотел, чтобы волосы Эппи были иными. Девушка, вероятно, догадывалась, что за ней идет кто-то, думая о ней и набираясь храбрости, чтобы подойти ближе, как только они выйдут на тропинку. Иначе почему же она казалась такой застенчивой и старалась все время смотреть на Сайлеса, высказывая полушепотом краткие замечания о том, кто был в церкви и кто не был и как красива красная рябина над стеной пасторского сада.