Чтение онлайн

Прогуливаясь с сестрой по чисто выметенным дорожкам сада, обложенным ярким зеленым дерном, который составлял приятный контраст с темными сводами деревьев и плотной, как стена, тисовой изгородью, Присцилла сказала:

— Я очень рада, что твой муж обменялся землей с кузеном Осгудом и начнет заниматься молочным хозяйством. Жаль, что вы не сделали этого раньше, — теперь у вас будет чем себя занять. Нет ничего лучше молочного хозяйства, если люди хотят доставить себе немного хлопот, чтобы дни шли быстрее. Что ни говори, а полировать мебель, пока сама себя не увидишь в шкафу, как в зеркале, дело скучное. Между тем в молочном хозяйстве всегда выплывает что-нибудь новое, даже глубокой зимой так приятно, когда заставишь масло сбиваться, хочет оно или нет. Скоро и у тебя будет молочная ферма. Тогда тебе больше не придется скучать, дорогая, — добавила Присцилла, ласково пожимая руку сестры.

— Может быть, Присцилла, — промолвила Нэнси, отвечая сестре встречным пожатием и благодарным взглядом ясных глаз, — но не знаю, удовлетворит ли это Годфри: что для мужчины значит молочная ферма! А я, если грущу, то только из-за него. Я вполне удовлетворена тем, что мы имеем, был бы только он доволен.

— Ах, эти мужчины! — с шутливым негодованием воскликнула Присцилла. — Они положительно выводят меня из терпения: вечно им чего-то недостает и всегда они недовольны тем, что имеют. Они не могут сидеть спокойно в кресле, когда у них ничего не болит, а должны непременно либо сунуть себе трубку в рот, чтобы чувствовать себя на верху блаженства, либо глотать что-нибудь крепкое в промежутках между обедом и ужином. К счастью, наш отец никогда не был таким. И если бы богу угодно было сделать тебя дурнушкой, как меня, чтобы мужчины не бегали за тобой, мы и по сей день могли бы жить своей семьей и нам не было бы дела до людей с беспокойной кровью в жилах.

— Ах, не говори ты этого, Присцилла, — сказала Нэнси, жалея, что вызвала эту вспышку. — О Годфри никто не скажет плохого! Конечно, его огорчает, что у нас нет детей. Каждому мужчине хочется, чтобы было для кого работать и откладывать деньги, а он всегда заранее рисовал себе, как будет возиться с малышами. Другой на его месте еще больше выказывал бы свое недовольство. Он лучший из мужей!

— О, знаю, — возразила Присцилла, иронически улыбаясь, — знаю я этих жен: они то принимаются ругать своих мужей, то вдруг начинают хвалить их так, словно собираются выставить на продажу. Однако нам пора возвращаться — отец, наверно, ждет меня.

Большая одноколка со старой серой лошадью уже была подана к парадной двери, а мистер Лемметер, стоя на каменных ступеньках, от нечего делать рассказывал Годфри, какими достоинствами отличался Спекл в то счастливое время, когда его хозяин еще ездил на нем верхом.

— Я всегда держал хороших лошадей, ты ведь знаешь, — говорил старый джентльмен, желая напомнить людям помоложе свое славное прошлое.

— Не забудьте привезти Нэнси в Уорренс на этой неделе, мистер Кесс! — напомнила на прощание Присцилла, взявшись за вожжи и тронув ими лошадь.

— Я пройдусь полем к каменоломне, погляжу, как подвигаются осушительные работы, — сказал Годфри жене, когда гости уехали.

— Но к чаю ты вернешься, милый?

— Да, я приду через час.

У Годфри было в обычае по воскресным дням не спеша обходить поля и осматривать свое хозяйство. Нэнси редко сопровождала его, ибо женщины того поколения, — конечно, если они не занимались, подобно Присцилле, своей фермой или поместьем, — редко покидали пределы дома и сада, находя достаточный моцион в исполнении домашних обязанностей. Поэтому, если рядом не было Присциллы, Нэнси обычно усаживалась за чтение библии, но, немного почитав, постепенно забывала о тексте, который был у нее перед глазами, и впадала в раздумье.

Впрочем, воскресные мысли Нэнси редко отходили от благочестивых и набожных истин, навеянных раскрытой перед ней книгой. Нэнси не была достаточно сильна в богословии, чтобы ясно улавливать связь между священными документами прошлого, которые она открывала наугад, и своей простой и неприметной жизнью. Но в ней было сильно развито чувство справедливости и ответственности за свои поступки и их последствия для других людей. Эта черта была ярко выражена в характере Нэнси, у которой вошло в привычку вспоминать и весьма строго проверять свои прошлые побуждения и действия. Жизнь ее была довольно однообразна, и часы досуга она заполняла мысленным созерцанием того, что сохранилось в ее памяти за минувшие годы, в особенности за последние пятнадцать лет, прошедшие со времени ее замужества, как бы переживая второй раз свою жизнь и вникая в ее смысл. Она припоминала мельчайшие подробности, слова, оттенки голоса и взгляда в тех сценах, которые открывали для нее новую эпоху в жизни, заставляя глубже понять житейские испытания и отношения между людьми или призывая то к отказу от какого-либо мелкого желания, то к мучительной стойкости в выполнении воображаемого или подлинного долга. И всегда она спрашивала себя, нельзя ли ее в чем-либо упрекнуть. Возможно, что подобное чрезмерное углубление в себя следует считать болезненной склонностью, свойственной высоконравственной натуре при отсутствии всякой внешней деятельности и семейных забот, склонностью, неизбежной для женщины бездетной, с возвышенной душой и очень ограниченными обязанностями. «Я могу сделать так мало — сделала ли я все хорошо?» — такова была постоянно тревожившая ее мысль. И не было голосов, которые отзывали бы ее прочь от этого бесконечного монолога, не было властных требований, которые отвлекали бы ее энергию от напрасных сожалений и чрезмерных угрызений совести.

В замужней жизни Нэнси была одна основная нить болезненных переживаний, связывавшая между собой те глубоко запечатлевшиеся сцены, которые чаще всего оживали в ее памяти. Короткий разговор с Присциллой в саду придал ее воспоминаниям в этот воскресный день то же направление. Первое, о чем она подумала, оторвавшись мыслями от библии, но продолжая скользить глазами по строчкам, было удовлетворение тем, как энергично она защищала мужа от скрытых обвинений Присциллы. Оправдание любимого человека — это лучший бальзам, какой может сыскать для своих ран привязанность. «У мужчин так много забот!» — вот вера, дающая жене силу выслушивать грубые и злые речи супруга. А глубочайшие раны Нэнси возникли из убеждения, что отсутствие детей у их очага было для ее мужа тяжким лишением, с которым он не мог примириться.

И все же, вероятно, сама милая Нэнси еще острее ощущала, что ей отказано судьбой в блаженстве, которого она когда-то ждала со всевозможными надеждами и приготовлениями, торжественными и прозаическими, которые наполняют мысли любящей женщины, когда она готовится стать матерью. Разве не было в комоде ящика, полного детских вещей, сделанных ее аккуратными руками, неношенных и нетронутых, лежащих в таком порядке, в каком она сложила их четырнадцать лет назад, кроме одного маленького платьица, в котором ребенка похоронили? Но, несмотря на это тяжкое испытание, Нэнси оставалась столь безропотной, что несколько лет назад раз и навсегда запретила себе открывать этот ящик, чтобы не лелеять в себе желания того, в чем ей было отказано.

Может быть, эта строгость к самой себе, не допускавшая никакого снисхождения, которое она считала грехом, и не позволяла ей применять свою же мерку к мужу. «Это совсем другое дело, — рассуждала она, — мужчине гораздо труднее примириться с таким разочарованием. Женщина всегда может найти себе утешение, посвящая все помыслы мужу, но мужчина нуждается в чем-то таком, что заставляло бы его смотреть в будущее; да и сидеть часами у камина мужчине гораздо скучнее, чем женщине». И каждый раз, когда Нэнси доходила в своих размышлениях до этого места, стараясь видеть вещи в таком свете, в каком их видел Годфри, ее вновь обуревали сомнения. Сделала ли она все, что было в ее силах, чтобы облегчить Годфри тяжкое испытание? Была ли она действительно права, когда с таким упорством, стоившим ей немало горя, шесть лет назад, а затем снова четыре года назад, возражала против желания мужа усыновить ребёнка? Усыновление чужого ребенка было вообще чуждо нравам и обычаям того времени, но у Нэнси сложилось еще свое особое мнение на этот счет. Нэнси, по ее характеру, было так же необходимо иметь определенную точку зрения на все интересовавшие ее вопросы, не входившие исключительно в ведение мужчин, как и назначать точно определенное место для каждого принадлежащего ей предмета. А ее мнения были для нее теми жизненными правилами, исходя из которых она и действовала. Они были тверды не своей основой, а тем, что она держалась за них с настойчивостью, неотделимой от ее умственной деятельности. Для всех житейских обязанностей и норм, начиная от дочернего почтения и кончая выбором бального туалета, хорошенькая Нэнси Лемметер к тому времени, когда ей исполнилось двадцать три года, обладала незыблемым сводом созданных ею законов, и ее привычки строго им соответствовали. Эти твердые убеждения ничуть не мешали ей жить, — они пускали корни в ее уме и росли тихо, как трава. Много лет назад, мы знаем, она настаивала на том, чтобы одеваться, как одевалась Присцилла, потому, что «сестры должны одеваться одинаково» и потому, что «она поступит правильно, если будет носить платье, запачканное сырной краской». Это был незначительный, но типичный пример того, каким способом Нэнси регулировала свою жизнь.

Мы видим, что в основе трудного для нее самой сопротивления желанию мужа лежало не мелочное чувство эгоизма, а одно из ее твердых убеждений. Усыновить ребенка из-за того, что тебе самому было отказано в детях, означало, по ее мнению, испытывать провидение и строить свою судьбу наперекор воле всевышнего. Она была уверена, что из приемного ребенка не выйдет ничего хорошего, он будет проклятием для тех, кто дерзостно и своенравно добивается того, в чем, по неведомой причине, ему, для его же блага, отказано. «Когда вы видите, что тому или иному быть не суждено, — говорила Нэнси, — прямая ваша обязанность — отступиться не только от всяких попыток, но и от самого желания». Едва ли нашлись бы мудрецы, которые были бы способны оспорить ее правило, разве что оспорив его формулировку. Что же касается признаков, по которым она определяла, что тому или иному быть не суждено, то они зависели от ее чрезвычайно своеобразного мышления. Она отказалась бы сделать покупку в определенном месте, если бы три раза подряд на ее пути возникало препятствие в виде дождя или какого-либо другого явления, посланного небесами, полагая, что своенравное пренебрежение этими указаниями непременно повлечет за собой перелом руки или ноги, а то и еще большее несчастье.

— Но почему ты считаешь, что этот ребенок обязательно вырастет плохим? — спрашивал Годфри, уговаривая жену. — У ткача же она растет ничуть не хуже других ребят. А ведь он удочерил ее. Во всей округе нет более красивого ребенка, и она как будто прямо создана для того положения в жизни, которое мы могли бы ей дать. Разве мыслимо, чтобы такой ребенок стал проклятием для своих приемных родителей?

— Да, мой дорогой Годфри, — отвечала Нэнси, которая сидела, сжимая сложенные на коленях руки, и смотрела на мужа взглядом, полным грусти и любви. — У ткача девочка, может быть, и вырастет хорошей, но не забывай, что он не искал ребенка, как собираемся делать мы. Нас, я уверена, это к добру не приведет. Разве ты не помнишь, что рассказывала нам леди, которую мы встретили на водах в Ройстоне, о ребенке, усыновленном ее сестрой? Это единственный случай усыновления, о котором я когда-либо слышала, и что же? Приемыша, когда ему исполнилось двадцать три года, сослали на каторгу. Нет, дорогой Годфри, не проси меня сделать то, что, я убеждена, было бы дурно. Я была бы несчастна до конца моих дней. Я знаю, тебе очень тяжело — мне такое лишение переносить легче, но ведь на то воля провидения.