Чтение онлайн

Все это в известной мере объясняет препятствия, которые приходилось преодолевать авторам. Они начинали свою работу в условиях однопартийной системы, а заканчивают ее после первых в истории России прямых многопартийных выборов. Страна и после этих событий находится на пути исторического выбора. Динамика событий поистине стремительна, и не будет преувеличением сказать, что сознание народа сегодня меняется явно быстрее, чем возможности обществоведов отразить эти перемены в научных трудах, а тем более -- учебниках. И все же попытки создания таких пособий необходимы.

Не только наша страна, все человечество находится на переломе. На наших глазах и при нашем участии совершается переход к новому состоянию человеческой цивилизации. Люди действительно веками мечтали о жизни без кровавых распрей и войн, без социального и национального геноцида, жестокости и насилия над личностью. Как это не парадоксально, но именно теперь, когда существует термоядерное оружие, химические и бактерио

логические средства массового уничтожения людей, а проблема экологии приобрела планетарный характер, впервые появились реальные условия для консолидации народов и государств во имя спасения человечества, утверждения мира, а значит, и жизни на нашей многострадальной земле.

Будем откровенны. Еще в середине 80-х гг. мы едва ли решились бы утверждать подобное. Вернее, такие утверждения были. Но на кого они были рассчитаны, кто им верил... Продолжалась война в Афганистане, тысячи советских танков стояли в Чехословакии, ГДР, Польше... Советские советники, офицеры и солдаты погибали за тысячи километров от Родины. Военно-промышленный комплекс пожирал национальные богатства страны, обрекая миллионы людей на нищенское существование.

Только теперь эти факты становятся достоянием гласности. Отсюда и небывалая ответственность историков по их обобщению, внедрению в практику преподавания. Нет, мы вовсе не хотим вернуть наше народное образование к одному официальному учебнику, безальтернативному освещению хода исторических событий, к некому мистическому изложению истории. Но мы хорошо понимаем теперь, какие события и факты были сознательно скрыты от народа и чем это обернулось. Ведь память не только один из элементов, но и едва ли не ведущее начало общественного сознания, которое в глубинных, сущностных его основаниях не может не быть историческим. Сознание же историческое, будучи феноменом достаточно сложным, не сводится к знаниям о прошлом, поставляемым историей как наукой, хотя без них оно, разумеется, беспредметно и невозможно. Историческая наука развивается под воздействием морального исторического сознания, выражает его и сама на него сильнейшим образом воздействует. Она одновременно его результат и одна из причин.

Память -- история -- сознание. Одно с другим связано, одно обуславливает другое, между причиной и следствием нет границ.

Историческое сознание -- это отношение к прошлому, связующее наше представление о нем с сегодняшним миром социальных и политических явлений. Оценки прошлого -- часть общественного сознания последующих поколений. Тем самым исторические факты приобретают ценностную значимость. Диалог с прошлым превращается в поиски жизненных ценностей, в обретение человеком

социальных ориентиров и приоритетов. Мы не можем быть безразличны к прошлому, если хотим жить.

Как амнезия (отсутствие воспоминаний, или неполные воспоминания о событиях) разрушает индивидуальность человека, так и амнезия исторической памяти вар-варизирует, обессмысливает жизнь общества. Одно из самых трагических наследий социализма, которое -- увы!
– - все еще не преодолено, самая фальсифицированная история; на этой основе развилось деформированное общественное сознание. Общество десятилетиями принуждали заучивать историю, которую оно на самом деле не переживало.

Почему идеологизировалась история, как и все науки о человеке? В первую очередь история служила для доказательства правильности и незыблемости марксизма-ленинизма, якобы открывшего ее непреложные законы. Соответственно, она, эта фальсифицированная история, обосновывала необходимость и легитимность режима. Большевики в своей революционно-преобразующей практике, как это утверждалось, реализуют законы исторического развития. Нужно было доказать, что мы строили социализм, а не переживали величайшую за всю мировую историю трагедию, -- с ее произволом, жестокостью, преступлениями, вандализмом. Замалчивались массовые репрессии и ужасы ГУЛАГа, организованный собственным правительством голод, политика геноцида по отношению к "наказанным" народам, военно-политический авантюризм, в который закономерно выродилась идея мировой революции. Все это в категориях "социалистического строительства" нельзя было описать и выразить. Оставался один выход --создавать мифы, наслаивая одни на другие, вдалбливать их в головы директивными "краткими курсами". Не случайно то и дело принимались постановления о преподавании общественных наук. В итоге процессы над "врагами народа" переплетались с процессами над научной мыслью.

С одной стороны, происходило стирание стихийной коллективной памяти народов, с другой -- искусственно формировалась память "нужная" для упрочения и охра-нительства тоталитарной системы, гордо именуемой социализмом. Власть целенаправленно обрекала граждан "самой свободной в мире страны" на беспамятство. Ясно, почему при арестах отбирались книги, фотографии, личные архивы. Люди, оставаясь живыми, уходили в социальное небытие -- "без права переписки". Клеймо молчания,

проставленное системой на индивидуальных судьбах, в свою очередь не позволяло превратить память о них в узелки общей ткани -- коллективной памяти.

"Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны, но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей", -- писал русский поэт Николай Рубцов. Да, разрушались и осквернялись православные храмы, мечети, костелы, кирхи. Переименовывались города, села, улицы, сносились памятники. Уничтожались запрещенные книги, а "оставшиеся в живых" единичные экземпляры загоняли в спецхраны.

Зато вместо "сокращаемого" прошлого создавались новые "места памяти" и поклонений: капища почивших в бозе вождей, монументы и мемориалы, бюсты дважды и трижды героев, ритуальные революционные святыни. В стране был хронический дефицит бумаги на классиков литературы и на школьные учебники. Но многомиллионными тиражами издавались речи генсеков. Полки библиотек разбухали от пропагандистской макулатуры. Поэты и композиторы создавали хвалебные оды в честь вождей и грандиозных событий. Народ сидел на голодном пайке в то время как на экранах лихо гарцевали сытые счастливчики из "Кубанских казаков". Страна жила в зазер-калье пропагандистского обмана. Расхожая шутка "СССР -- родина слонов" скрывала затаенную правду о Державе как родине тоталитаризма. Поэтому и делалось все возможное и невозможное для превращения людей в манкуртов.

Приходится, к сожалению, признать, что мифологизации, идеолого-пропагандистской заданности подвергалась не только история так называемого советского периода, -- или, пожалуй, стоит брать шире, --история всего XX века, но и далекое прошлое. Сегодня уже, кажется, никто не утверждает, что скифы -- непосредственные предки славян, как это было в 40-е гг., но идея ав-тохтонности (исконного, чуть ли не вечного проживания того или иного народа на занимаемой им территории) продолжает оставаться живучей. Вместо сложной картины этногенеза и миграции народов и государствообразо-вания рисуется упрощенная: доказывается прямая преемственность народов и государств, располагавшихся на данной территории. Все было направлено на "одревление" собственной истории. Уходящая в века докиевская государственность восточных славян наглядный тому пример.

"Патриотическая" установка уродливо отражается в

переплетении двух, казалось бы, взаимоисключающих начал: великодержавного и своего национального. Ведь ясно, что великодержавию союзному, имперскому соответствует тоже своего рода великодержавие --республиканское. Речь идет, -- да не обвинят нас "патриоты" всех народов, --не о преумалении исторической роли и значимости той или иной -- любой!
– -национальной истории. Каждый народ имеет историю, которой вправе гордиться, но она -- и это надо понимать -- должна быть правдивой, без умолчаний и искажений.

Унизительно для силой в империю вовлеченного народа узнавать из монографий, статей, научно-популярных книг, учебников о своем добровольном присоединении. И это в равной степени относится как к царским и императорским временам, так и к советским. И нет принципиальной разницы между "добровольным" присоединением Туркмении при Александре II или Грузинской республики в 1921 г. Только признание всей "колониальной правды", как имперской, так и советской, поможет освободиться и от великодержавного и от агрессивно-националистического мышления.

Особенно разнузданная мифология царила в освещении классовой борьбы и революционного движения. Классовой борьбой все объяснялось, все, вплоть до сложнейших культурно-исторических явлений. Революционное же движение выступало как пружина исторического развития России в XIX в. При этом недооценивались эволюционные процессы, происходившие на протяжении этого столетия и превратившие страну в далеко не последнюю державу в Европе и в мире. Великие реформы 60--70-х гг. XIX века представали в массовом общественно-историческом сознании не как первый шаг страны к правовому государству, а с точки зрения тех пережитков феодализма, которые в этих реформистских поисках преодолеть не удалось. Зато даже на стихийные народные восстания, подчас принимавшие откровенно жестокие и варварские формы, спешили надеть классовую тогу "крестьянских войн". Реформаторы оставались как бы за бортом внимания историков, зато революционеры становились демиургами общественного прогресса.