Чтение онлайн

– И все-то ты, собака, знаешь!

Василь улыбнулся и по привычному уже ритуалу скрутил две цигарки, подкурил обе, вторую отдал Федору.

– А я на собаку не обижусь, Федор Кузьмич. Я как помер, мне Матушка в колыбельной нашептала, что вот туточки, в длину лошадиных суток, есть мой родной человек. А я искал, бродил, выяснял. Знал, что есть ты на свете, а потом беда твоя с вагонами этими. Вот я черт его знает сколько времени потратил, чтобы вынюхивать! Сколько у тебя детей было, Федор Кузьмич?

– Двое. Дочке одиннадцатый год шел, сыну восемь было.

– Бра-а-а-ат с сестро-о-ой… – сказал цыган, довольно растягивая слова. – Экая роскошь!

– Ты себе много не придумывай, Василь! – ответил Федор со злостью. – Я, конечно, грешен как человек, но я тебе не отец и дети мои тебе не родня. Кто ж знал-то? Да и как мне было знать, ежели мамка твоя с табором укатила к чертям собачьим, да и ты сам говоришь, что был в твоей жизни другой человек, которого ты отцом считал! Спасибо, конечно, что помогаешь. Я тебе отплачу чем могу, но давай без вот этого вот всего…

– Ой-йею!

Цыган покачал головой, цыкнул зубом и дал кнута битюгам. Толстые крутобокие лошади, насколько им хватало прыти, потащили телегу быстрее.

Почти к закату добрались до Ново-Михайловского. Тяжелая глиняная тишина степи сменилась шумной сутолокой. На въезде стояли красивые, дюжие всадники-красноармейцы. Два мужика лет сорока, оба в буденовках и летних гимнастерках.

– А ну тпр-р-р! – крикнул один, рыжеусый, с закатанными рукавами гимнастерки. Он вскинул винтовку и крепко сжал цевье, да так, что предплечья, привыкшие к тяжелому труду, пошли мускульными буграми. – Кто такие? За каким хером к нам пожаловали?

Второй всадник, чернявый и смуглый, взял на прицел Федора; медленно и с ленцой, как человек, уставший от своей работы.

Цыган спрыгнул с телеги и, смиренно подняв руки, зашагал к всадникам. Он натянул на лицо приторную, подобострастную улыбочку:

– Ой-йею, достопочтенные! Ну зачем вы сразу стрелять? Мы с белой сволочью дружбы не держим, тут у товарища семья, он из Астрахани вот уж какую неделю катит. Война на работе застала. Нам бы хотя бы повидаться с его семьей-то.

– Мама твоя достопочтенная, – ответил рыжеусый. – Дубенко, обшукай этих хлопцев.

Чернявый спешился, закинул винтовку за спину, зашарил по карманам цыгана, расстегнул ворот его рубахи, поднял было руку, чтобы снять с груди Василя золотой крест, но почему-то передумал.

Дубенко внимательно, словно легавый пес, обыскал телегу, а следом уже перетряс Федора.

– Голые! Ни оружия, ни пороха. Трошки табаку, харчи, да и те так себе…

Рыжеусый задумчиво почесал грязными ногтями в отрастающей щетине, еще раз посмотрел на путников:

– Каналья! Эх, принесла вас нелегкая на мою голову! Председатель комбеда велел никого не впускать и никого не выпускать. Только по особым случаям!

– Так человек семью свою приехал повидать, – подал голос Федор. – Я местный, меня тут каждая собака знает! Разве не особый случай?

– Приказ есть приказ, – возразил рыжеусый. – Да и чего-то рожи мне ваши не нравятся… Будете допекать, приговор на месте как контрреволюционным элементам. Давайте, тикайте отсюдова.

Цыган порхнул рукавами, промеж его тонких пальцев появилась вдруг блестящая монета. Дал щелчка – монета тут же исчезла.

– Ишь ты! – удивился рыжеусый.

– Ой-йею, командир, нам только справиться о делах товарища, и мы тут же уедем обратно в Астрахань. Нам бы на полчаса всего, уважишь?

Василь, согнувшись и мелко семеня ножками, двинулся в сторону всадника. Играл старую цыганскую пьесу: казаться жалким и нелепым, как бы возвеличивая собеседника.

Он снова щелкнул пальцами и, склонив голову, вложил монету в ладонь рыжеусого. Тот попробовал металлический кругляш зубом, затем цыкнул и спрятал в карман.

– Дубенко… – разочарованно помотал головой рыжеусый. – Ты же его обшукал…

В ответ чернявый лишь лениво пожал плечами: мол, цыган, что тут поделаешь?

– Хер с вами, поехали, к председателю вас отведу. Дубенко – за старшего!

Комбед располагался в бывшем купеческом особняке – трехэтажной деревянной громадине с причудливыми резными наличниками на окнах. Внутри, однако, не оказалось и намека на подспудно ожидаемую роскошь. Простецкая деревянная мебель, на стенах агитационные плакаты и портреты Ленина. Среди этого коммунистического спартанства лишними казались только красные шелковые шторы на окне, рядом с которым стоял тяжелый деревянный стол. За ним сидел немолодой лысеющий человек в очках и с острой бороденкой.

– Кого привел, Вакуленко? – спросил человечек, не поднимая глаз от бумаг.

– Говорят, местные – из Астрахани домой возвращались.

Василь и Федор топтались на месте, словно нашкодившие ребятенки. Смотрели в пыльные половицы.

– Феденька, вай-вай! – раздался за спиной тяжелый бабий голос. Следом послышались звон и грохот, будто что-то уронили.

– Баба Валя! – крикнул председатель. – Руки твои из жопы, иди новый чай делать!

Федор обернулся и увидел перед собой Валентину Прокопьевну, соседку через два дома. Та смотрела на него, словно на какое-то чудо.

– Феденька! – громко шептала она, осеняя себя крестом. – Так ты ж помер! Вагонами тебе голову раздавило. Соня твоя на похороны ездила…

– Напутали, напутали, мать! Я в тюрьму попал, а раздавило сменщика моего, я ему свою одежду в карты проиграл…

Он на ходу лепил какую-то чушь, но момент был такой, что пожилая тетка легко все принимала на веру.

– Ох! Ну слава богу, а то Сонька так горевала, так горевала…

– Так! – крикнул председатель, напоминая о себе. – Что за вздорный треп? Я тут пока решаю, кто, с кем и когда говорить должен.

– Простите, Порфирий Борисович! – щебетнула старуха. – Просто не каждый день вот так человек из мертвых восстает, ох, Феденька, дай хоть обниму… Худой какой, холодный, болеешь?

– Туберкулезом переболел, – соврал Федор. – Тюрьма…

– Ох, ну я чаю пойду сделаю, на всех сделаю! У меня там кипятка еще полкастрюли. Ох, дура старая!

Задастая старуха, причитая себе под нос, исчезла в дверях. Порфирий Борисович переводил острый взгляд то на Федора, то на Василя, словно хотел в каждом дырок насверлить.