Чтение онлайн

– Так. Федор, стало быть. Местный. А это что за субчик с тобой?

– Помочь вызвался доброму человеку, – ответил Василь. – Он мне помог когда-то, и я теперь ему помогаю.

– Мутная какая-то у вас там история, но меня она не касается, тут белые на сорок верст к северу, своих дел по горло. Родных ищешь, стало быть?

Федор молча кивнул. В комнате снова возникла Валентина Прокопьевна с тремя стаканами в подстаканниках, в которых плескался едва-едва желтый чаек. Она осторожно поставил поднос на стол и тут же отскочила.

– Ох, Феденька, поздно ты… Детки твои болели долго да истлели… Схоронили их в позапрошлом году. А Сонька прошлой весной в вашей хате повесилась. Ее за оградкой схоронили как руконаложницу. Не успел ты, Феденька…

Старуха хотела что-то еще сказать, да не смогла и разрыдалась. Она снова обняла Федора за худые плечи, через всхлип обозвала его ледышкой и исчезла где-то в глубинах особняка.

Порфирий Борисович долго собирался со словами, что-то бормотал себе под нос и прихлебывал слабый чай. Затем закурил, походил по комнате и, щелкнув выключателем, зажег в комнате рыжий электрический свет.

– Как коммунист я всего этого мракобесия не одобряю… С похоронами за оградкой. Но как человек я тебе сочувствую, Федор. Ну, стало быть, узнал что хотел?

– Шибче, чем нужно… – Федор тяжело вздохнул. – Дадите закурить?

Председатель протянул папиросу и спички. Федор подкурил и глубоко затянулся.

– Ну и что думаешь дальше делать? Вы с цыганом твоим какие-то оба слабые с виду, глаза у вас мутные, как у дохлой рыбы… Мне такие люди здесь не нужны, так что катитесь отсюда, держать не буду. Но если на кладбище думаешь ехать, ты и сам знаешь, что оно к северу от Ново-Михайловского, как раз под белыми… Чуют они, что скоро просрут войну, дерутся как черти и злые как черти. Они вот так с тобой беседы беседовать не станут, на свой страх и риск поедешь.

– Не успокоюсь, пока на могилы родных не схожу, – сказал Федор. – А там хоть белые, хоть серые, хоть черти из пекла.

Порфирий Борисович понимающе кивнул.

– Вакуленко! – рявкнул он. – Вак-у-у-ул-е-е-енко!

Долговязый всадник вошел, поправляя на рыжей голове буденовку.

– Порфирий Борисович, у них там это, харчи на телеге есть. Солонина, кадка капусты квашеной, сухари, буряка и морковки трошки и еще что-то по мелочи. Под продразверстку берем?

– Я тебе дам «продразверстку»! Это тебе что, кулаки какие-то? Зажиточных увидел?! Я тебе дам, скотина!

– Виноват, Порфирий Борисович…

– Не сметь пролетария обжирать! Ты эту телегу у меня на север до самого Старо-Михайловского будешь провожать, понял?!

– Понял…

– Все, идите, у меня дел по горло…

Федор напоследок хлебнул чаю, и они с Василем вышли вон в душную степную ночь.

Василь зажег фонарь, но его едва хватало, чтобы освещать пространство на аршин вокруг себя. Бледная рыжая точка в тоскливой черной бесконечности. Только отчаянному человеку захочется ехать ночью по русской дороге.

– Это вы ему в сердце со своей бедой попали, – сказал Вакуленко, равняя лошадь с телегой. – У него у самого жена с детьми от холеры умерли, вот он к вам с таким теплом. А так – кремень-человек, хер ты когда от него доброго слова добьешься…

– А ты сам какой человек? – спросил цыган. Глаза его горели зелеными светлячками. Под этим взглядом Вакуленко неуютно поежился.

– Да обычный я человек. Нет людей хороших или плохих. Я солдат, мне как сказали, я так и делаю. А вот Порфирий Борисович, он человек своей стихии: революция слабаков не терпит!

Еще версту-другую проехали молча. В степных травах пели невидимые сверчки, грустно выла вдалеке одинокая собака. Глядя в лица Василю и Федору, Вакуленко вспоминал старый погост у себя на родине. Однажды ночью он на спор залез туда и видел зеленые огоньки на свежей могиле. Точно так же светились глаза двух странных путников. Вакуленко никогда в жизни не видел людей, переболевших туберкулезом: больных видел, мертвых видел, а переболевших – нет. Посему все странности списал он на распроклятую болезнь. Уж больно много разных слухов про нее ходило…

– Все, братцы, дальше белые. Теперь вы сами!

Беспородный пегий конь недовольно всхрапнул, когда Вакуленко развернул его посреди дороги. Все дальше и тише становился стук копыт, пока совсем не растворился в песнях сверчков.

– Василь, что-то жрать охота… Слабею, – сказал Федор угасающим голосом. – Сейчас с телеги свалюсь…

Федор сам испугался этой мысли.

Господи, прости! Какое же я чудище! Только что была скорбь, только что были муки о семье моей, а теперь только и хочу, что жрать. Нет, лучше быть простым мертвецом, чем вот так… Не человек – одно лишь страшное подобие.

– Давай остановимся, ой-йею, – ответил цыган, смахивая со лба градины холодного пота. Верно, ему и самому поплохело. – А то что-то и кобылы наши погрустнели…

Василь остановил телегу и непослушными, деревенеющими руками распряг битюгов. С недовольным ржанием крутобокие кобылы принялись щипать тощие степные травы – жадно, оставляя за собой пятна голой земли. Федор откинул покрывало и снял крышку с кадки, зачерпнул грязной рукой жменю квашеной капусты и отправил в рот; сок брызгал в стороны, струями стекал по лицу, убегал за шиворот. Василь откусил от бруска копченого сала, затем взял в руку клубень немытого буряка и с жадностью захрустел.

Федор жрал. Этот исступляющий голод захватил его целиком. Не отставал и Василь: цыган, измазавшись в грязи и соке буряка, почти потерял человеческий облик, глаза его еще ярче горели безумием.

Вдалеке грохотнул выстрел, пуля просвистела над головой Федора и ударила в лошадь. Кобыла фыркнула, заржала и во весь опор понеслась в ночную степь.

– Руки, руки над головой, суки краснопузые! – крикнул кто-то в темноте. Слышались стук копыт и прерывистое лошадиное дыхание.

В слабом свете фонаря нарисовалась фигура всадника: крепкий жилистый человек в желтом кителе и фуражке. Он вскинул винтовку и приоткрыл рот, словно хотел что-то крикнуть, но промолчал. Сверля темноту нездешним зеленым огнем, на него уставились два безумных взгляда. По лицам страшных, отощавших людей текла багровая жижа, они слепо таращились на всадника и тяжело дышали. Но эта хрупкость показалась всаднику обманчивой, хищной – как у аиста.

– Дьявол вас раздери! – крикнул белоармеец и выстрелил в Василя. Он попал ему в живот.

Василь с криком повалился на землю. На животе по атласной ткани расцвел кровавый цветок раны, следом сами собой возникали и прочие алые кляксы, будто кто-то невидимый и бесшумный продолжал его расстреливать.

– Ты не бойся, Фе… Федор Кузьмич… – прохрипел цыган, харкая кровью. – Мы потом твоих родных откопаем! Не бойся, род… родной.

Василь перестал шевелиться и замер, глядя в ночное небо большими ласковыми глазами. Но лежал он так всего лишь мгновение: земля обняла его со всех сторон и утянула в свои недра. Точно и не было никого секунду назад.